Ну да ладно, оставим пока это. Времени нет, и нужно идти вперед, чтобы хотя бы немного описать эту всеобщую картину, которая вообразилась нашему герою. По существу, нам предстоит описать всего лишь несколько ощущений лежащего напротив Майкова Петрова, и ощущения-то эти заняли мало времени, может, секунду, может, немного более, хотя это и не имеет совершенно никакого значения, потому что за какую-то секунду происходят иногда такие громаднейшие события, которые не описать и во сто лет. Даже если события эти происходят в глубине одной-единственной человеческой души.
Каждое мгновение лежащий перед Майковым Петров терял частицу себя. Петров страдал одним из тех странных и таинственных заболеваний, которые и описать-то трудно, при которых, казалось бы, все совершенно и здорово, и все тело с его органами и даже мозг, потому что никакие анализы ничего в этом самом мозге показать не могут, и никакие рентгены и другие наиболее современные штучки также, но однако человек день за днем, секунда за секундой начинает терять свое Я. Это самое Я постепенно растворяется в чем-то огромном и значительном, что есть где-то рядом с ним, может быть, даже в нем же самом, и, теряясь, оно увлекает за собой и все человеческое тело, которое также медленно, но верно начинает терять свою целостность. Я и тело становятся словно два отражения, смотрящие друг в друга, между которыми вдруг выросла непроницаемая пелена, и отражения медленно, а потом все быстрее начинают отделяться друг от друга и, отделившись, все далее и далее гаснут, исчезая и растворяясь в небытии. Словно какой-то неведомый мир вставал между Я и телом и поглощал обоих.
Петров сам себе напоминал сейчас уже не цельного человека, а лишь какую-то часть человека.
То, что случилось с ним, началось внезапно, и не было каких-то явных и значительных причин для его начала. Просто он однажды с удивлением понял, что не чувствует части своей ноги, той ее нижней части, где были пальцы. Он мог смотреть на нее, мог колоть ее иглой, но никаких ощущений при этом он не испытывал. Такое впечатление было, что нога уже принадлежала не ему, а находилась отдельно от него, хотя и исправно служила. Потом ощущения стали исчезать и в иных частях тела. Исчезновение шло какими-то непонятными для него пятнами, то тут, то там оно выхватывало частицы его живого тела и присваивало себе. Это было для него и страшно, и любопытно одновременно.
Страшно потому, что он подозревал, чем ему это все грозит.
Любопытно именно потому, что сопровождалось это удивительное исчезновение возникновением того общего, томительного мира, который поглощал тут многих людей — хотя они и не подозревали, что он поглощает их одновременно, и что другие люди испытывают именно те же чувства, что и они.
Его Я, теряя части себя, заталкивалось в тот странный черный ящик со сдвигающимися сторонами, откуда оно должно было искать уже выхода совершенно само, без всякой сторонней помощи.
В те секунды, когда Владимир Глебович смотрел на него и переживал те ощущения и образы, о которых мы только что упомянули, Петров с удивлением смотрел на тело, которое лежало перед ним. Его тело, которое уже как бы и не было его телом, смотрел на кончики своих бледных ног. И с удивлением думал, что это уже и не его ноги и не его тело, потому что ни одно ощущение не проникало в него из этого тела. Он видел себя как бы заключенным в совершенно отдельную сферу, которая проходила где-то тут и разделяла мир на него и не на него. Причем он — это поразительно — не мог ответить себе, где же находится то самое Нечто, которое есть ОН, которое есть его Я. Это нечто как бы вышло из его тела. Оно было рядом и наблюдало его, как посторонний предмет. И это было до того поразительно, что он сам почти забывал страх, думая с мучительным и спокойным любопытством, что же будет дальше, куда же дальше изменится этот мир, который уже явно изменялся вокруг него и в нем и становился совершенно иным, наподобие того, как он, хотя и в меньшей степени, изменялся и изменился уже вокруг Владимира Глебовича.
Весь мир кругом уже был совершенно другим. Хотя точно Петров знал, что мир этот тот же самый. Тот, который он совершенно недавно видел цельным, неразбитым, счастливым, исполненным единой строгой гармонии.
Он видел, как весь этот прежний мир с его несокрушимыми законами, с его логиками, с его незыблемостью, с его стройностью, с его маленькими радостями куда-то двинулся, оставляя по себе какие-то свои необъяснимые обломки, и, в свою очередь, сам этот мир (тот, в котором он жил все время) казался ему уже необъяснимым, нелогичным, как, наоборот, казался логичным и вполне объяснимым тот мир, который мгновение за мгновением втягивал Петрова.
Жидкость медленно вливалась в его тело. Но он не ощущал ни тепла ее, ни холода. Ни одно ощущение не пробивалось к его Я, которое висело где-то рядом с ним и наблюдало за происходящим. Ему не могло быть больно. А так как ему не могло быть больно, то не было ничего страшного в том, что происходило.
