Майков теперь отчетливо понимал, что тот мир, в котором он жил до сих пор, до этих сегодняшних переживаний, что этот мир не единственный возможный мир, что рядом с ним, даже в нем могут быть совершенно иные миры, которые также реальны, также живут и также могут приносить горе и счастье человеку, приходящему в них.
Жизнь показалась ему изменчивой и коварной, более значительной, чем она была для него до сей поры. Она показалась ему многоликой и бесконечной, словно если рассыпать ее на мириады кусочков, на мельчайшие частицы, то окажется за ними еще что-то — значительное, то, куда продолжатся все ее цели. То есть продолжалась она теперь не только вовне, в бесконечные пространства, но и внутрь, вглубь, и там открывались пространства не менее значительные, не менее великие по своему значению.
Владимир Глебович сладко заснул в предощущении счастья.
Счастье представилось ему золотым шаром.
Шар был погребен в пространство.
Пространство держалось на шаре.
Оно было прочным, как некое тело.
Хотя нельзя было сказать, почему оно — тело.
Сон.
Глухой сон овладел Владимиром Глебовичем.
Уже перевалило за полночь.
Уже шел тот предутренний сон, когда спится беспробудно, когда ничто не способно разбудить человека, кроме дремлющего в его глубокой бездне Я.
Сон засасывал. Сон облеплял. Как вязкое таинственное вещество.
И во сне пришел Сон.
Доподлинно известно, что длился он не более секунды.
Майкову же казалось, что он продолжается годы.
Века.
Тысячелетия.
Провалы времени.
Исчезновения пространства.
Предощущения нового мира.
Ничто.
Что-то?
Страшно.
Нет, не страшно было в эти миги нашему герою.
Любопытно?
Очень.
Что же снилось ему?
Картина вполне ясная.
Ему снился Петров.
Петров лежал в коридоре особнячка.
В коридоре пылал камин.
Светили свечи.
Петров лежал на удобной кровати старинной работы.
Черное дерево.
Кость.
Инкрустации.
Кость особенно противна.
Но.
Поразительно.
Вокруг кровати был забор.
Не особенно высокий.
Чугунный.
Такие бывают на кладбищах.
Изящная вязь решетки.
Страшно.
А вокруг кровати росли цветы.
Белые лилии.
Клумбы.
Клумбы в коридоре?
Не было этого вопроса в сознании Майкова.
Естественно, что клумбы растут в коридоре. А где же им еще расти.
Негде.
А потом кровать исчезла.
На ее месте появился глаз.
Зеленый. Женский.
Точка зрачка.
Бездна.
Туда исчезло видение.
Если бы кто мог перенестись в сознание и души людей, находившихся в особнячке, то поразительное зрелище открылось бы этому человеку. Произошло бы это зрелище прежде всего от того, что наблюдающий человек острым взглядом своим заметил бы одну удивительную особенность, которая заключалась в том, что все эти отдельно существовавшие миры, все эти раздельные людские Я, как бы сговорившись и подчиняясь все более и более проявляющемуся закону, старались слиться в некое единое существо, и все в этом существе приводилось как бы к одному важному знаменателю. Иными словами, нарушалась отдельность этих людей, хотя они сами не могли знать этого, и каждое проявление этих выдающихся нарушений казалось им чем-то сугубо своим, значительным и принадлежащим лишь ему, лишь его Я, лишь его душе, которая, как известно, шире и значительнее любого Я. Вообще же эти Я имели свойство растворяться во все более и более расширяющихся образах души, все более и более терять себя, предаваясь каким-то всеобщим и значительным впечатлениям. Это были именно впечатления, потому что мысли почти и не посещали эти одинокие и одновременно единящиеся Я.
Казалось, они вступали в сферу, где не нужны, да и не могли существовать никакие мысли, поскольку тут не было для них почвы, той почвы, за которую должна зацепиться даже самая простенькая логика.
Все эти отдельные миры в лежащих и разговаривающих, сидящих, умирающих и полуумирающих людях (а в особняке в данный момент находились такие) словно ломали какую-то преграду, стремясь найти выход из маленького черного ящичка, в котором стены все более и более сдвигались и сдавливали их жалкие существа, так что волей-неволей этим существам нужно было искать исходы.
Другого ничего не оставалось. И в этом отношении жизнь для них словно бы распадалась, рассыпалась на множество абстракций, казалось бы, ничего не значащих для разума; но одновременно она сливалась в какую-то новую, невиданную ими жизнь. И многие люди, как, впрочем, и наш герой, в последнее время испытывали удивительное чувство любопытства к этому процессу. Невиданному, никогда не описанному, хотя случавшемуся триллионы раз, и оставшемуся тайной глубочайших переживаний. Тех переживаний, когда любое внедрение чужого существа в твой мир недопустимо.
Майков иногда думал, что есть эта интимность, эта расчлененность во многом для того, чтобы у человека не создалось какой-то огромной всеобщей картины жизни и смерти, той картины, после созерцания которой жизнь уже наверняка стала бы совершенно невероятной, да и просто невозможной. Потому что точное знание будущего — это уже смерть…
