Грани и границы падали перед ним. Мера исчезала. Она удалялась, оставаясь где-то рядом, как оставалось где-то рядом его тело, от которого ушло Я. Тело лежало, недвижимое, и нельзя было сказать, его ли это тело. А Я царило где-то совершенно в иных измерениях.
Люди спокойно смотрели на него. Для них это было привычным делом — спокойно смотреть на это. Внешне это все происходило просто. Естественно и величественно.
Он был еще жив. И постепенно выражение детскости уже проявлялось на его лице. Это было какое-то застывшее, неподвижное лицо ребенка. Это была величественная улыбка ребенка. Это было то, на что страшно смотреть. Потому что нет ничего страшнее смерти ребенка. Ребенок не должен умирать.
Он чувствовал, что он уходит туда, где он уже был когда-то, когда-то давно. Эти ощущения привыкания к миру, привыкания к пространству и времени, к раздельности и отдельности уже мелькали перед ним когда-то, сейчас они мелькали перед ним, но только наоборот. Раньше он приобретал их, сейчас — терял.
То, что происходило с ним сейчас так мгновенно, было завершением его пути, но все остальные люди, находившиеся в особнячке, словно они были каким-то единым существом, испытывали примерно то же. Их Я также медленно, но верно теряли свои частицы, миллионы впечатлений отлетали от них, оставляя по себе все более и более обнажающееся белое поле.
Многие из впечатлений теряли свои смыслы, превращаясь в так похожие на иные картины нашего героя сонмы линий, кругов, цветов, и за этим обнажалось то светлое поле, то Нечто, которое как бы говорило, что, несмотря ни на что, на все эти отлеты, все равно что-то останется от этих Я. Единый общий знаменатель.
Одновременно все эти люди, и их Я, раскинувшиеся в пространстве, словно бы сближались друг с другом, к единой светящейся общей для них точке, к некоему прорыву, к которому подталкивала их чудовищная сила.
Они обнажались и становились все более и более похожими друг на друга. Но они не знали этого, как не знали они, что повторяют некий единый строгий, выверенный кем-то или же чем-то процесс.
Мир сужался перед ними. Другой мир — ширился…
Петров мягко потянулся и замер. Лицо его почти не изменилось. Но что-то произошло. Словно бы он продолжил наблюдение своих миров, словно бы они уже окончательно поглотили его. Что-то счастливо-спокойное, мудрое появилось в лице его. Детскость застыла на нем.
Он умер.
Как узнал впоследствии Майков, Петров, по его воле, был похоронен в его городе К… На городском кладбище, напоминавшем по безыскусности своей и прелести деревенский погост. Он желал этого.
По иронии судьбы, как раз на территорию этого кладбища, повинуясь нелепому распоряжению городской администрации, стали свозить его статуи, с которыми было неизвестно что делать.
Множество надгробий возвышалось над его могилой.
Великое множество.
Но они, поверьте, были ему совершенно не нужны.
Ничто ему уже не было нужно.
Смерть Петрова была знаменательной в двух отношениях.
С одной стороны, она как-то невольно ознаменовала частичное окончание старого времени, относящегося к первому периоду знаменитого эксперимента. Петр Петрович умер без мучений. Он, как говорится, тихо и безболезненно перешел в мир иной.
В раздумьях он был последнее время.
Некоторые мучения его и сомнения, как стало известно, носили исключительно духовный характер.
Душа болела.
Он все представлял какую-то красную стену и старый город. И тысячи людей в полосатых одеждах. Одинаковых и грустных.
От этого ему было больно.
Иногда он спрашивал себя.
Почему?
Но не было ответа на этот вопрос. По большому счету не было.
Он подчинялся. Тому, на что не было ответа. Рабству.
Он ненавидел ощущение рабства.
Это в известной степени было завоеванием нового времени.
Никто, кто знал его, и те, кто был вместе с ним в этом эксперименте, не подозревали, что он страдал. Нет. Они не знали о его страданиях. Он был горд.
Нечто очень человеческое стало последнее время прорезаться в его душе.
Даже, знаете, странно.
Но так просто отринуть в нем все человеческое.
Так просто сказать ему, что он подлец.
Но давайте не будем идти простыми путями.
Простота их кажущаяся.
Поверьте.
Давайте увидим в нем человека.
Это нетрудно.
Это уже сделано.
Но что стоит за этим человеком?
Что иногда делало его нечеловеком?
Вот ведь вопросы.
И чтобы ответить на них, нужно представить мир таким, какой он есть, нужно знать истину.
Потому что ничто не было в нем случайно, и каждый шаг его был отражением других, более страшных и безмолвных в высоте своей и отвлеченности шагов.
Но об этом речь снова впереди.
Это одна сторона.
С другой же стороны, смерть Петрова была знаменательна тем, что после нее на Земле остался всего лишь один-единственный человек, который участвовал в эксперименте почти от самого его начала до этого дня.
Этот человек.
Болдин.
О нет. Он не носит черного берета с пером. Не опоясывает его алый шарф.
И трости у него нет с хрустальным набалдашником.
И он совсем не Дьявол.
Он обычный, грешный Человек.
И тоже с душой.
