Оставалось же нечто совершенно иное. Нечто непредсказуемое, а между тем приходящее легко и просто, без всякого труда с помощью какой-то неясной, но безмерно могущественной силы. Эта сила была. Именно она разбирала по частицам его Я, все его тело. Но она была для него неуловима и неясна.
И сейчас он ощущал себя каким-то полуразобранным скелетом, который лежит на постели и ждет, когда от него отвинтят еще один винтик и соединят очередное сочленение.
И весь мир кругом казался ему при этом одновременно чудесным. Всевозможным. В том смысле, что в нем могло случиться все что угодно, построиться какое угодно новое мировое здание. Одновременно этот мир расползался, оставляя по себе невиданный, но также чудесный простор, в котором легко, наверное, жилось и дышалось. Простор, который напоминал тот огромный простор, который уходит вверх, в бездонное небо, но этот простор уходит во все стороны: и вниз, туда, где была земля, туда, где был он, и куда-то за него. И он словно терял способность ощутить размеры и сравнить их. Все казалось ему равновеликим и равномалым, он перестал видеть разницу между бесконечностью и конечностью, между огромными звездами и крохотными скоплениями живого вещества, между бездной и не бездной, все эти привычные такие постоянные ощущения испарялись куда-то и на месте их все четче вырисовывалось новое мировое строение.
Миры разверзались в нем.
Он переживал мгновения гениальности.
Но никто не представлял этого, никто, кроме него, в полной мере не предчувствовал величия и ужаса этого момента. Никто. Даже этот Майков. Полностью не мог знать.
Миры словно падали в нем. Он сам становился больше любого мира. Больше всех этих жалких миллиардов световых лет, на которые тянется Вселенная.
Дух замирал в нем.
Но он был совершенно спокоен. Он лишь всматривался в себя, лишь наблюдал свое перерождение.
Он был спокоен, потому что он более ничего не боялся, он доходил до тех последних глубин, которые могут поместиться в угасающее человеческое сознание.
И эти глубины восторгали его. Они были пленительны.
Но никто того не видел, и то, что этого никто не мог в принципе увидеть, поражало его, потому что это явление было огромно, оно было по-вселенски огромно. И он чувствовал, что присутствует не только он один. А еще множество существ.
Он даже представлял их глаза себе. Это были спокойные, временами даже восторженные глаза.
Это было множество чьих-то глаз и не только людских, но и самых разных живых существ. Это было какое-то вселенское действо, которое, хотя и длилось миллиардные доли секунды, в развороте своем, в описании своем могло занять бесконечность, потому что оно длилось (он чувствовал это) не только на нашей планете, но и повсюду — там и тут — в разных уголках бесконечного пространства.
Мир замирал в нем, мир освобождался в нем.
И что-то немыслимое, прекрасное, непостижимое, что-то такое последнее вдруг предстало перед ним. Он даже приподнялся на кровати, подвинулся, что очень удивило людей, стоящих перед ним. Что-то такое последнее, от чего стынет дух, отчего останавливается сердце. Потому что, если узнать это, то жизнь станет уже совершенно бессмысленной, совершенно бесполезной и обесцененной. Это стало вырисовываться перед ним. Это нельзя передать в словах, это можно только видеть, и то единственный и последний раз в жизни.
Мир предстал ему чем-то невероятным, чем-то совершенно не таким, каким его видишь, чем-то таким стремительным и чудесным, чем-то таким единым, неделимым и одновременно раздробленным на множество бездн, чем-то таким, перед чем весь наш видимый огромный, бесконечный, тревожный и счастливый и несчастливый мир кажется пустяком, ничтожной клеточкой этого мира. Той клеточкой, которая вот-вот способна распасться и исчезнуть без следа, чтобы уступить место чему-то грандиозному и вечному.
Это было ощущение, а как всякое ощущение, это было лишь приближение к истине.
Истина ждала его. Она была еще немного впереди.
Время сжималось в нем. Оно сжималось, как сплющивающая спираль. Он жил секунды, но эти секунды были равны столетиям, и не было ничего, что могло бы доказать, что это не так. Времени для него почти не существовало. Пространство также почти исчезло. Он уже почти находился в какой-то малой светящейся где-то вдали его души точке. И именно эта точка разверзалась перед ним в бесконечность. Он начинал понимать, что сочетания пространств и времен всего лишь игра. Всего лишь создание, такое же создание, как человек, как люди, как все кругом, что все это могло бы быть иначе.
Это, пожалуй, было его последней тревожной мыслью.
Больше мыслей уже не было. Было нечто другое. Образы, чувства. Построения.
Одновременно он исполнялся какого-то немыслимого всесилия. Ему вдруг стало казаться, что он может все, более того, что если он захочет, то может построить целый мир, целый огромный мир. И мир этот будет правильнее и счастливее, чем тот, уже знакомый ему мир. Это было какое-то грандиозное ощущение.
