Эта мысль наполняла его ужасом и безысходностью. Он чувствовал себя все более и более припираемым жизнью к какому-то неистребимому огромному Нечто, которое тихо усмехалось над ним, как может гора усмехаться над единой песчинкой. И тем более это было удивительно, что это Нечто скорее всего не было твердым и неприступным, наоборот, оно, видимо, было мягким, податливым, незаметным, но присутствующим всюду, в каждом уголке бытия, в каждой клеточке его, в каждом мелькавшем мгновении.
И одновременно Владимир Глебович стал бояться после смерти остаться совершенно одиноким, в том чудовищном одиночестве, к которому только и приводит смерть, обостряя его, углубляя до последних страстных пределов.
Он чувствовал в себе нарождение совершенно нового значительного мира, того мира, который, единственный, мог освятить его жизнь каким-то пониманием и истиной. Он чувствовал, что этот мир так же имеет право на жизнь, как и всякий другой мир, как и мир лежащего перед ним недвижимого человека, как и огромный мир вселенной, как и другие меняющиеся, струящиеся вокруг него человеческие миры. И он еще чувствовал, что на самом деле нет ничего такого, что могло бы унизить один мир перед другим. Что его мир ничуть не меньше Вселенной с ее мириадами звезд и тайн. И что перед чем-то все миры равнозначны. И это что-то позволяет с легкостью охватить и его мир, и бесконечные просторы темных бездн, которые раскинулись там и тут.
«Может, это и есть то новое сознание, что ждут от меня, — думал он второпях, — может, это и есть тот новый, пленительный образ, той удивительной будущей жизни, может быть, об этом нужно будет рассказать? Может быть?..»
Его сознание теперь с какой-то немыслимой, удивительной легкостью парило то тут, то там, перескакивая с одного предмета на другой, с легкой изящностью решая самые сложные, самые удивительные и очаровывающие вопросы бытия. Ему нужно было торопиться, время подгоняло его, ему нужно было схватить в лихорадочной ясности последние кусочки бытия, чтобы чуть позже отправиться в тот дальний, а может и совершенно близкий путь.
То тут, то там выхватывало из бездн новые ясные откровения.
Его Я, с одной стороны, ждало вечности, с другой — боялось ее, боялось как тайны, как непредставимой реальности. С одной стороны, оно понимало, что нельзя без нее (вечности), с другой стороны, оно понимало, что и с ней нельзя смириться, по крайней мере, нельзя в тех формах, в которых Майков готов был сейчас представить эту самую вечность. Эта вечность, эта вторая его половина раскалывала всю прежнюю жизнь его, и он не мог понимать, как он жил до сих пор, что он делал, что писал, зачем, почему, как встрял в этот странный эксперимент, до которого ему уже сейчас не было никакого дела, как все это случалось? Как, как, как?.. Он задавал себе эти вопросы и не находил на них никаких положительных ответов.
Ему хотелось не личного представления о том, что будет, ему хотелось не своего мира там, потом, ему хотелось другого, а именно — правды, истины для всех, некоего мира для всех, мира незыблемого и ясного, точного, чтобы каждый человек мог знать, зачем он — этот мир — и как он соприкасается с его бытием.
И сейчас, когда он представлял в себе эту мировую механику — а он именно ее и силился представить — жизнь казалась ему построенной на пересечении двух миров, на котором — пересечении — она балансировала, силясь удержаться, чтобы не скатиться в один из миров.
И что самое поразительное — ни один из этих миров в отдельности он не мог представить себе, он мог лишь приблизительно представить себе их пересечение — а именно слившуюся, бушующую, здоровую жизнь. Сейчас же миры эти стали как бы расходиться, растягиваться, и именно это расхождение было для него болезненно и непонятно.
Поиски этого неизвестного Нечто, этой будущей всеобщей радости или печали неожиданно для него самого поглотили нашего Владимира Глебовича.
Его сознание стало парить в этих поисках, то спускаясь в жизненные глубины, то возносясь из них в сферы, которые оно и определить-то не могло, поскольку не было для этих определений мысли — а был лишь один ясный, восторженный образ. Эти путешествия напоминали смелые решительные полеты, сопровождаемые фантазиями о вещах, о которых почему-то не принято говорить в нашей сегодняшней литературе и жизни.
И когда он думал о том, что должно с ним случиться, то все чаще ему приходила в голову одна мысль, что если нет ее, вечности, то что же есть, что же есть от жизни, что остается от нее? Один оглодыш, один скелет, одни обширные временные иллюзии, которые в один прекрасный момент рассеются, ничего по себе не оставив?
И второе расширяющееся Я все больше и больше заполняло его сознание, все больше строило в нем опору для себя, и на этой опоре стало строиться отныне и все здание его жизни.
