Петров чувствовал, что движется к какому-то вечному постоянству и неизменяемости, и это теперь радовало его.
Первым улетел образ детства — со всеми красками его, со всеми радостями. Он отлетел и исчез, и как ни старался он представить его себе, ничего не выходило. Как отрезало сей образ. За ним отлетели и иные воспоминания. Все эти запахи, впечатления, чувствования, все эти разные людские глаза, улыбки, все то, что когда-то нарастало, наматывалось в нем, все то, что было Им. Он и не подозревал раньше, что все эти маленькие отраженьица, уложенные в определенном порядке, были Им, были тем бесценным собранием, без которого он и жить-то не смог.
Образы осыпались, оставляя место чему-то исключительно новому. И вскоре он уже не помнил своего лица. Не помнил своей комнаты. Не помнил, как выглядел сад напротив их дома, когда они жили где-то в замоскворецких закоулках. Его Я уходило и уходило к некоему ровному светлому полю, на котором то тут, то там вскрикнет образ, выскочит фигура и замрет. Недвижимая. Висит еще некоторое время, чтобы исчезнуть. Навсегда. Недавно, когда он также наблюдал за «сматыванием» своего Я, ему хотелось плакать, но потом он переставал думать о слезах и предавался холодному, бесчувственному наблюдению, которое и вело его в бесконечные лабиринты нового мира, в котором он и существовал отныне.
И сейчас, когда на месте почти всех жизненных воспоминаний оставалось, пожалуй, одно безобразное поле. Один золотой свет, и больше ничего (все остальное было уже растеряно). Сейчас он с ужасом и удивлением почувствовал, что его Я не исчезло, что оно все-таки где-то есть, что оно почти свободно и вот-вот просунется куда-то, в какую-то невидимую еще ему щель. Это было открытие. Оно было в том, что когда Я его, казалось, совершенно истощилось и потеряло все то, что было в нем, что оно накопило за годы, все то, что обычно так дорого каждому человеку и с чем он более всего боится расстаться, то именно в этот момент что-то расширилось в нем, что-то увеличилось, и он увидел, что Я-то его еще не исчезло, что он сам пока есть и будет неизвестно сколько. То, что оно просуществует неопределенное время, более всего поразило Петрова. Совершенно непонятно было, где же оно разместится. Останется ли оно так, как теперь, где-то рядом с его телом, или же случится нечто совершенно иное, свойственное тому новому расширяющемуся миру, в который он погружался?
Одновременно с этим ощущением вечности и неистребимости его Я в нем росли и другие ощущения, видимо, связанные с появлением этого нового, пленительного для него сейчас мира, — так как он давал хоть какой-то выход из того сужающегося пространства, в которое он все более и более погружался. Одновременно с этим ему было страшно того, что его Я именно не истребится, что оно так навсегда останется в этом раскрывшемся ему новом пространстве, что оно застынет в нем, как он сейчас застыл и онемел в реальном пространстве, и останется там неимоверно долго, как остается какая-нибудь букашка или козявка, навеки залитая ярким, сочным слоистым янтарем. Иными словами, этот привычный естественный мир, в котором он находился, не оставлял его еще совершенно; он цеплялся в нем за что-то, за какие-то оставшиеся еще струны и пытался вслед за ним влезть в тот второй раскрывшийся новый, не скажем лучший, мир. И он уже не верил, что там его ждут райские кущи. Скорее всего, там не было ничего, но одновременно нарождающийся новый стремительный и чем-то пленительный мир говорил ему, что, быть может, он и не прав, и там есть нечто, но только такое непредсказуемое и нереальное, такое одновременно простое, что и страшно, и сладко становилось и ждалось волей-неволей какой-то большой награды за испытанные мучительные годы жизни.
Все эти новые образы вторгались в его Я каким-то странным узким клином, раскалывали его, расширяли, производя примерно такую же работу, какую производили они в майковском и в других, находившихся тут, Я.
Одновременно все это наполняло его душевной болью и какой-то жалостливостью к себе, ко всему, что было кругом, и к жизни вообще, ко всем мириадам живущих и томящихся тут и там существ, которые не знали и не могли знать, какой путь им еще предстоит.
Ибо весь путь его, все его земные радости, все его жизненные успехи, все то, что обычно проходит человек в жизни, с опытом ее, с работой, с исканиями, с первыми радостями и первыми и последними любовями, — все эти сонмы отражений счастья, которые есть в человеке и будут и в других последующих человеческих жизнях, все это казалось ему совершенно бессмысленным и ненужным ввиду предстоящих необыкновенных перемен. Все это таяло в его душе. Все то, что составляло соль его жизни, ее цели, задачи и прочее, о чем обычно говорят, чтобы оправдать и возвысить жизнь человека и принести в нее значение и смысл.
