— И мне тоже. Я здесь часто вспоминаю ваши картины, я думаю, они заранее имели к тому, что тут происходит, какое-то значение. Вы сами не знали, что писали, а писали это.
— Может быть. Скорее всего все с моими картинами в скором времени объяснится. Да не до картин сейчас. Как-нибудь выкрутиться бы.
— Вам хочется выкрутиться?
— Мне — да, а вам?
— Мне, как вам сказать. Я не знаю. Бывает и такое.
— Бывает. Что и устанешь, и уже ничего не хочется.
— Наверное — это мой случай. Мне уже ничего не хочется.
— Это пройдет, время пройдет — и это пройдет, у вас совершенно здоровый вид.
— У вас также. Только это не имеет никакого значения. Потому что по большому счету дело-то не в здоровье, а в другом.
— В чем же? — спросил Майков.
— В воображении. Вот у вас прекрасное воображение, вы художник, вы летите впереди себя, вам есть для чего жить. Потому что в вас есть целый мир, хотя бы — мир воображения. Многие беды человека от того, что он может или же не может вообразить. Представьте, что вы точно вообразили жизнь свою, точно до детали, до маленькой подробности. Конечно, это невозможно — но представьте. И тогда жить вам станет незачем. Потому что если вы представите только одну-единственную боль, которая вас ожидает где-нибудь на восьмом десятке, представите этот узкий, таящийся где-то в глубине вашего Я мир, который придет и станет вашим единственным миром, то вам станет — поверьте — тошно. Так же, если вы представите чужую боль, чужое горе так ясно, так четко, как вы, например, представляете себе свои творения, то ведь вам тоже, быть может, жить не захочется. Потому что вам ступить некуда будет. Ведь куда вы не ступите, то что там — чужая боль! Пусть не человеческая, пусть животного или иного существа, но боль же. Тут палец себе порежешь — больно, а там — какие там страсти, в полном смысле слова, страсти! По живому. По мозгу, по голове. Не думали вы, что совесть — это прежде всего ясность? Это прежде всего воображение. Вам не нравится этот диалог?
— Это монолог. Отчего же — говорите. Видимо нужно, чтобы вы говорили.
— Может быть. А если иметь воображение гигантское, то вам жить точно не захочется. По моему мнению — а я много тут думал над разными вопросами такого рода. Гигантское воображение — это чистая смерть. Странно вам покажется, однако, если вдуматься, даже не вдуматься — не люблю этого слова — ничего не значит оно, а вообразить, именно вообразить, или же сопережить, то столько всего вам откроется, что страшно подумать. Страшно и нелегко, не хочется этого. Вот вам только тут жизнь краешек себя показала, но ведь есть и другие извороты, тут-то все шито-крыто, галантно, чисто, тут даже сама смерть чиста и не безобразна.
Человек продолжал и продолжал говорить. Он говорил брезгливо. Слова шли откуда-то из глубины его, они словно срывались не с языка, а шли, пропущенные сквозь все его клетки, сквозь все его воображение. Необыкновенные, но созвучные в чем-то теперешним майковским чувствам и образам — слова, даже картинам его созвучные.
Произошла поразительная вещь. Владимир Глебович все чаще вспоминал свои картины в данный момент, и все чаще эти необъяснимые и необъясненные писания ощущались им как связанные с тем, что сейчас с ним происходило, не только с созерцанием смерти, но и вообще с чем-то грандиозным, что было шире смерти, что присутствовало — как ни странно — в этих утомленных коридорах, в этих подземельных, расположенных в двух шагах от светлой естественной жизни, но имеющих, как оказывалось, прямое отношение и к этой естественной жизни.
— Так что, мой милый, воображение вам жить не даст. Более того, возьмите любое качество свое и доведите его до абсолюта — и тоже вам жизни не будет, а будет мука и все такое прочее. Начните вы думать о цели жизни или о смерти с полным воображением, и вот вам результат — или с ума свихнетесь, или же сами добровольно из жизни уйдете. Если всю ее вообразите в полноте, в роскоши, в противоречиях, также будет вам тот же результат. Сейчас все больше людей становится, которые об этом думают. Я знаю. Верьте.
Еще больше других. Эти хотят жизнь иначе сложить, не признают в ней нечто ясное и вечное, чего не изменить. Зло, например. Не признай зло, и опять-таки жизнь рассыпется, а признай его до конца, вам и жить станет незачем. Потому что есть что-то в вас, что зло уничтожить требует. Сонмы противоречий, и тонкая дорожка между ними. Как нить. И не все ее находят, эту дорожку. Вот удивительность. Вот парадокс. Пошарахаются, пошарахаются. И раз — вот она, милая. Но, начни вы жизнь снова строить, пусть дадут вам такую возможность, вы все одно придумаете что-нибудь, пусть другое, но в чем-то, в сути то есть, совершенно то же. Безысходность это.
— Вы кто? — спросил вдруг Майков.
Незнакомец как-то сразу понял вопрос.
— Вам сразу сказать?
— Да.
— Я самоубийца. Слыхали о таких?
— Я понял. Я сразу понял, что-то есть в глазах ваших.
— Не только в глазах.
— Наверное. Вы здесь надолго? — спросил Майков.
