— Говорят, что на шесть месяцев. Говорят, что положено на шесть. Потому что говорят, что я ненормальный, но вы не думайте, я самый нормальный человек. Ничего во мне нет ненормального, это люди, которые будут вам говорить обратное, — это они ненормальные. На все сто процентов. Я ведь только начал излагать вам свою концепцию.
— У вас есть концепция?
— Как же, как же можно без концепции, у каждого есть концепция, только один знает, что это концепция, другой не знает, что это концепция. Вот и вся разница.
— Вы здесь один?
— Нет, нас трое. Я сначала не знал, что тут есть еще такие, как я, но потом мне сказали, что нас трое. Мне сказал Иванов. Но он просил не узнавать, кто еще такой же, как я. Но мне все-таки сказали, хотя и не пытался узнать.
— Кто же?
— Еще старик один, и есть еще один совсем еще молодой человек. Причины разные, у них это болезнь. У меня другое.
— Концепция?
— Именно. Воображение, мне не дает жить воображение. Я имею такое воображение, вообще я по профессии литератор, мне необходимо воображение — но вот у меня такое воображение, что оно приводит меня в углы.
— Куда?
— В углы жизни. У жизни есть сердцевина и есть углы. Понимаете?
— Не совсем, но вы продолжайте.
Майков вообще не хотел слушать своего собеседника. Ему было самому до себя. Но, с другой стороны, можно было бы и послушать. Не для смысла. А для контакта, человеческого контакта. Майкову сейчас нужен был контакт.
— У жизни есть сердцевина. Это то, что видит каждый человек. Особенно в детстве. Это самое ясное, самое светлое в жизни. Это добро, это любовь. Это если не возможность быть добрым и любить, то хотя бы мечта об этом. А есть и углы. Углы — это вопросы. Задайте себе один мысленный вопрос: зачем? — и вы погибли, потому что он потянет за собой еще вопрос и еще и до бесконечности — и заведет вас в угол. Спросите себя, зачем вы живете — и вот вам смерть ваша! Потому что, что вы себе не представьте, что не подумайте, это рассыпется, заведет вас в угол, в иную жизнь, туда, где и жизнь-то почти истончается, почти выветривается, превращается в Ничто. Вы даже сказать не будете в силах, что же такое есть жизнь ваша. Что же, собственно? А вопрос-то в вас будет, как издевательство, как язва. И когда вы подумаете, что жизнь под конец истончится и приведет вас к полному исчезновению, то это тоже будет угол, ящик, у которого стенки суживаются и щели не оставляют. Это если, конечно, по-серьезному думать, по большому счету. Это если смыслы искать, если заглядывать вдаль, если воображением своим переноситься то туда, то сюда. По событиям и по причинам. И каждое событие, каждая жизнь, если в нее вдуматься, если представить ясно, если противоречие, есть полная невозможность какого-либо, хотя бы крохотного счастья. Счастья по большому счету. Я почему ваши картины люблю?
— Почему?
— Они и есть жизнь, настоящая жизнь. Цепь неизвестностей, полет каких-то обрывков, боль, счастье, связанное неизвестно с чем. В самом деле, вы видите свет — и вы счастливы, вы видите звезды — и вы трепещете от удивления, вы чувствуете бесконечность, и душа в вас замирает. А почему это должно быть так и не иначе? Почему точки на небе — звезды — должны вас радовать или заставлять грустить, почему чужая улыбка, эти несколько линий связываются в вас иногда, конечно, с гаммой образов? Ведь если вдуматься, то это же все ничто. Это все условности, это все могло бы быть иначе. Вы могли бы быть счастливы не от любви, а от чего-то еще? А если еще подумать дальше, то все это — материя, атомы, частицы, россыпи, несущиеся, треугольнички, орбиты, структурки, строения. То как же можно от этого счастливым быть, как же можно от треугольничков, от атомов, от химии жить? Нет в вас тут вопроса? Нет, если нет, то очень хорошо. Потому что вопрос страшный. Вопрос раскалывающий. Прямо надвое — как бритвой.
— Что же вы имеете в виду?
— А то я имею, что за этим за всем, за жизнью этой, за видимостью стоит нечто совершенно иное, нечто совершенно для нас неопределимое и загадочное. И куда не сунешься, там оно, там, только оно рядится в картинки, в реальность то есть, а реальность-то, где она? Она ведь, в принципе, может быть совершенно иной. Вот ведь открытие. Вы в себе намеков не замечали на него?
— Я думал об этом.
