— Вот тут-то вы ошибаетесь, я совершенно не идеалист, я что-то совершенно другое. Абсолютно, я какое-то новое проявление. Я, как и вы, новая жизнь, — сказал незнакомец. — Когда вы поймете, что не так много всего в жизни, что не так она значительна, что построена она так, чтобы казаться значительной, тогда станет вам хотеться одной очень важной вещи.
— Какой же?
— Вам станет хотеться подарка одного. Совершенной новости, то есть того, чего ни с кем никогда не бывало. Вот этого вам захочется. А вас будет нести и нести по кругам, по отражениям одного и того же. По множеству отражений, по зеркалам, словом. Никогда не замечали?
— Нет.
— А зря, удивительное ощущение, что все уже, что с вами есть, все это уже было. Наверняка ощущали.
— Да…
— Ну вот, видите. Угадал, да трудно было и не угадать. Такая простая штука — угадать в данном случае, ведь я все это на себе проиграл, на анализе себя. И скучно от этого становится, очень скучно. Потому что нельзя так жить, потому что нужно идти вперед, а куда — в новое строительство, чего? Мира. Только туда. А как подумаешь об этом строительстве — так душа содрогнется. Страшно, товарищ Майков. И вы думаете, отчего мы страдаем, отчего мы с вами мучаемся, Владимир Глебович? От жиру, от бессилия, от алчности, от поиска. Может, и от поиска, только не поиск тут главное, причина-то в другом. В другом чуде. В том, что идет на нас новый мир, странный, страшный, пленительный, и идет он из небытия, оттуда, куда разум и ростков не протянет, оттуда, где только душа парит, да и то с оглядкой. Оттуда он идет, тихо, вкрадчиво, клетка за клеткой, шажок за шажком, атом за атомом, вот он строится, вот он возводится, вот расширяется в нас, именно в тебе да во мне, — он усмехнулся.
Это так бывает, когда новые эпохи настают. Именно так. Пустота, отвержение и нарождение. Нулевая точка. Жить так дальше нельзя. Нужна, нужна истина, до полной крайности, до самозабвения. Идет и все ломает, и все строит заново. Мало ли наломали, но ему мало, этому миру. И все прежнее — бессмыслица и чушь по сравнению с этим тихим, но всесокрушающим миром. Вот ведь оно что! Вот ведь какие вопросы. А что он за мир? Что за бес! Знает ли кто это. Мы с вами его лишь предчувствуем. Лишь наблюдаем. Мы рабы его. Мы с вами — рабы, вы это понимаете? И когда он придет, новая картина представится, новая истина, только что созданная, и мы при творении истины присутствуем. При полном ее созидании и перевороте. От этого и жить не хочется. От этого и хочется уйти. Потому что страшно это для человека. Очень страшно. Потому что человеку опора нужна, и вечность, и счастье, а тут — что-то иное. Но что? И мы с вами, может быть, это если, конечно, очень повезет, главного героя событий и узрим.
— Кого же это? — с испугом спросил Владимир Глебович.
— Не знаю, — сказал незнакомец.
Незнакомец говорил таинственно. Казалось, что за словами его стоит нечто большее, чем он сам в них вкладывает.
— Так вы полагаете, — собрался с силами Майков, — что жить практически невозможно, что, если вдуматься, то есть единственный исход, тот самый, который вы избрали?
— Я не просто полагаю, я убежден в этом. В самой жизни есть нечто такое ее самое отвергающее, что тут нет никаких сомнений, есть какая-то такая издевка, надувательство, что — слов нет. Какое-то ТВОРЧЕСТВО, фантазия какая-то, — сказал он тихо. — Именно ФАНТАЗИЯ, — обрадовался он удачно найденному слову. — Потому как: за что вы ни возьмитесь, так это может быть иначе. В принципе. Самое главное то, что в нас есть этот образ, образ того, что жизнь может быть построена по-иному. И мы хотим использовать его. Вы можете это себе представить?
— Нет, не могу.
— Пока не можете, но настанет время, и вы это поймете. А когда вы это поймете, то вам все ясно станет, вы мою позицию примете, на все сто процентов. Я чувствую, что так то оно и будет. Много у нас с вами общего. Хотя мы же русские люди, — добавил человек.
— Вы устали, — сказал Майков, — вы просто очень устали.
— Нет, я не устал. Это другое, это рождение другого. Тут не в усталости дело. Тут дело в рождении чего-то нового. Меня к этому новому смертью подвигли, вернее, совестью. И вы, Владимир Глебович, на самом крайнем фронте зарождения этого нового мира. Ваши картины… И тут у вас шире, чем смерть…
— Вы полагаете?
— Убежден. Вы ведь сами еще не знаете, что стоит за вами. Вас ведь выбрали не случайно. Каждый настоящий художник не знает, он не может знать, он делает, он слушает себя, он лепит новый мир, и вы его лепите, но вы не художник — вы, скорее, скульптор. Ваши картины — это скульптуры.
— Мне никто этого не говорил.
— Это Правда.
— Так вы, значит, извините, что я так прямо, полагаете, что лучший выход для вас — уйти самому из жизни?
— Да. Мне лучший. И ему, Болдину, лучший. Вы даже представить себе не можете, какая в этом есть замечательная свобода, какой полет. Душа освобождается и ничто не страшно. Нет для вас ужаса в мире. Никаких пределов, никаких преград. Это своего рода творчество.
— Да вы поэт! — сказал Майков.
