— Вот поэтому я и попробовал уйти. Но потом страшно стало. Под самый конец. Такой мерзкий крошечный страх. Подумал, что для себя я бог, но там где-то что-то оборвалось, что-то треснуло, что-то поехало и все во мне из-за этого Что-то лопнуло. Все мои теории. Теории есть, а в результате — не ушел. Не смог. Несмотря на понимание. Я, может, больше любого иного академика понимаю в этом отношении. По мне тут такая слитность есть, такое какое-то предвосхищение, что я сам иногда удивляюсь, откуда это во мне, откуда во мне и вопросы эти и знания?
А страх все погубил. Если вам того же захочется, то страха опасайтесь больше всего. Не боли, не мучения, а того, что будет там, после. Не рая, не ада, конечно. А чего-то совершенного другого, вот чего вы бойтесь. Вот тут как эти мысли пойдут, так вам нужно все силы свои в кулак собрать и ударить по себе, ударить по своему стронувшемуся Я. Все собрать нужно будет, это если вам захочется. А я, я не смог в результате, несмотря на все мои идеи, на все грандиозные замыслы. И еще тут есть одно удивительное обстоятельство. Иногда мне кажется, что я и не жил вовсе, потому что, если представить так четко, так внимательно, то между тем, что есть, и между тем, что нет — нет ведь никакой разницы, потому что есть и нет — это обман. Нет — для нас, а есть для кого-то другого. Это в нас живет мысль, что нет, а на самом деле — это только для нашего устройства — нет, а для чего-то другого, где-то там совершенно рядом есть, может быть, целый мир и с безднами его и с удивлениями, и со всем прочим, что только можно представить. Вот ведь чудо-то. То есть как-то, в один прекрасный вечер. Знаете — розы пахнут, черное небо вечернее, луна. На террасе я у себя на даче сижу и вдруг, вдруг вот эта самая мысль о том, что ведь все может быть не так в мире, как кажется, что мир-то совершенно не таков, а другой, что все, что есть истинного и привычного, разом может обернуться оборотнем, какой-то чудовищной своей выразительнейшей стороной, в том числе тогда мне про есть и про нет подумалось. Что ведь это все только в нас есть и нет. А это все то же — все тот же раскол мира. Вся та же загадка, все та же двойственность. И как-то мне разом показалось, что эти есть и нет, что эта разделенность мира, что грань эта не всегда была. Что все это, в том числе и тайна, и недомолвка — все это придуманность и созданность. Странная выдающаяся созданность. Что это — одним словом — какая-то вольная гигантская игра. Это было роковое. Это было главное. Это меня потом и толкнуло. Но страх. Не вышло.
Майков всматривался в глаза своего собеседника. Они поражали его своим спокойным и каким-то отрешенным выражением. Выражением обреченности. И мир его представился ему странный, колышащийся, неоднозначный, исчезающий и появляющийся из ничего, строящийся и разрушающийся мир, мир, в котором нет ни одной зацепки, в котором все ускользает, все уходит куда-то в какие-то глубокие глуби, туда, куда не принято, чтобы заглядывали глаз и душа человека. Да и не только человека, но и любого иного живого существа. Этот мир сам строил себя, сам разрушал себя, сам создавал себе законы и тайны, сам скрывал их и сам обнажал, он был двойствен и неразумен. И в неразумности этой заключалась какая-то режущая, поразительная глубокая правда. Ничто нельзя было схватить в этом мире. Все словно ускользало, прячась за вопрос, за еще и еще один вопрос. Двойник прятался за двойника, правда за правду, а конечной правды, ради которой стоило жить, не было и быть не могло. Если бы была эта правда, то скучно было бы человеку. Скучно, и не было бы хода жизни, не было бы строительства, возможности строительства. Сумасшедший мир. Роскошный мир. Мир затягивающий, спешащий куда-то, летящий в бездну. Такой был этот мир.
