«Вот как, — думал он. — Вот так». Многозначность и глубинность жизни поражала его все более и более. Он словно заглянул за внешнюю оболочку и начал нащупывать там что-то главное, что не было ни душой, ни образами, ни мыслями, ни фантазиями, что-то совершенно главное. То, что давало опору. Такую опору, которую раньше мог давать человеку только старый проверенный, испытанный в мучениях и жизненных поисках Бог. Опору для бытия. Опору для счастья. Опору для жизни, цель ее, нечто, во что упирались все вопросы. Нельзя было узнать, что это есть, потому что мысли, по мере приближения к этому, таяли и исчезали, оставляя место ровному фону. Ничему. Но можно было соприкоснуться с ним. Можно было погрузиться в него. Можно было. Многое, что можно было. И это многое было счастливым путем, потому что ему казалось, что сбылась его давнишняя, его странная мечта, найти в этой жизни, в истоке ее, в себе самом нечто совершенно новое, нечто совершенное, абсолютно значительное, нечто, ради чего стоило жить. Ему казалось, что вот оно, нечто. Вот она — золотая россыпь, некоторая — даже не догадка — а преддогадка, потому что догадка последует совершенно потом, позже. Может быть, много позже.
А напоследок промелькнула у него еще одна мысль.
«Может быть, все это проще, может быть, это я просто умираю, как все тут, может быть, это мой путь. Может, смерть и нужна для того, чтобы напоследок все это увидеть, этот мир во всем его блеске. Должно же быть что-то красивое в ней. Что-то нужное, не просто же она исчезновение. Не могу я в это верить. Почему-то не могу». Что-то неистребимое, вечное издало в нем свой протест. Он снова почувствовал в себе незнакомого второго человека. Он был так похож на него, только что исчезнувшего собеседника. И глаза, и что-то еще. Неуловимое, но ясно передающее впечатление от его души.
— Какое-то это новое творчество во мне, — решил Майков. — Вот оно как.
Владимир Глебович посмотрел на часы. Было половина одиннадцатого. С того момента, как он встал утром, прошло всего минут сорок. И эти сорок минут подарили ему столько, сколько иной год или же два не могли подарить ранее.
И главный вывод, который он сделал, был в том, что в нем, Майкове, было нечто такое, что было как бы шире его, то, что не помещалось в его Я, что было мудрее, огромнее его, что составляло его основу и одновременно было неуловимо и вечно. Вот это противоречие между вечным и тем, что должно было исчезнуть, не оставив следа, рассыпавшись в прах — было главным и вопиющим. И он не мог мысленно отказаться ни от того, что должно было исчезнуть, ни от того, что должно было остаться где-то в неведомой дали навсегда. Уничтожь он это знание — жизнь потеряла бы весь смысл, весь фундамент. Она рухнула бы, как она мысленно уже рушилась перед ним. И смерть тут не была чем-то последним, чем-то роковым. Она была каким-то способом видения, способом познания себя. Последним, но все же способом, все же путем жизни. Смерть должна была разрешить эту загадку, хотя бы для него одного, как она, вероятно, разрешала ее для всех людей, но не вместе, а лишь в какой-то миг, в тот миг, когда уже не было поворота назад, когда хотелось всем сказать: ах, вот оно что, а не было возможности, не было сил. Тут таился тонкий расчет, расчет тайны. Тайна должна была быть сохранена. Но сознание его рвалось за тайну. Ему хотелось объять все извне жизни.
«Есть мысли и догадки, — подумалось Майкову, — которые не вынесет человек, которые не даны и, наверное, правильно, не даны ему. Но все же как хочется, чтобы эти догадки одарили своим прикосновением».
После смерти Петрова, чуть приподнявшего край завесы над тайнами эксперимента, ничего особенного не случалось в известном особняке. Единственно стоит, наверное, остановиться на тех необычных ощущениях, которые стал испытывать Майков, ибо эти ощущения в какой-то степени были распространением его личности в сферы еще, по сути, не наблюдаемые и необследованные, в сферы новейших возможностей сознания.
Можно предположить, что само сознание нашего героя испытывало некоторые болезненные периоды, но все же, несмотря на это, то, что происходило с ним, в действительности интересно, так как ничего неинтересного не происходит с сознанием вообще, а то, что происходит, то обязательно происходит, поверьте, по некоторому плану и с определенной целью. Ни одна крупица сознания человеческого, даже самая болезненная и необыкновенная, не пропадает даром. Каждая крупица в истории Вселенной имеет свой смысл и по отношению к прошлому, и по отношению к настоящему, и, в особенности, — будущему.
