Болдин улыбался недолго. Он исчез, на его месте появился совершенно незнакомый человек, который также вскоре исчез. Снова возник шар. Он стал расширяться, расти, раздвигаться, равнодушно относясь к тому, что кругом находятся стены и глубокие подземелья. И вдруг на месте этого шара раскинулся широченный и прекрасный вид. Зеленели поля, текла небольшая извилистая река, около нее паслись коровы, какие-то дома стояли на ее берегу.
Вид исчез, и вместо полей и реки он увидел город, тот город, который он видел в последний раз, словно бы прощаясь с ним. Величественный, в дымке и одновременно словно бы раскалывающийся, уходящий в холодную нескончаемую пустоту, и там — в пустоте — от Видения города откалывались дома и улицы и падали, превращаясь по пути своего падения в квадраты, треугольники, или просто в разноцветные картинные мазки. Майков представил себе свою мастерскую, запах красок, мольберт, представил, как он будет рисовать эту внезапно появившуюся перед ним картину. И на миг его поразила одна догадка. Он понял, что и треугольники, и дома, и город, и те лица, которые он только что видел, и шар — это все словно бы одно и то же. Что нет между этим всем особенной разницы. Ибо этот таинственный образ мира мог спрятаться за любой вид, за любое лицо, за любой портрет, или вообще — форму, и что от этого, от того, что он один раз сцепился с треугольником, другой — с человеком, третий — с целым роскошным пейзажем, ничего не изменится, что дело-то тут не в том, что видишь, а совершенно в другом.
Мир словно бы продолжал раскалываться в нем. Но раскалывался он по каким-то своим правилам, по тем правилам, по которым он собирался до того, как начать раскалываться.
Было перед ним две реальности — одна внутренняя, живая, другая внешняя, со всеми этими видами и лицами, и они словно бы расцепились, и внутренняя реальность словно бы говорила о том, что та, другая, внешняя реальность со всеми ее фигурами, городами, со всеми формами и их отражениями могла бы в принципе быть совершенно иной. Это было твердое убеждение, которое проникло в душу Владимира Глебовича, и не то чтобы проникло, а скорее всего и было в ней всегда, только не было у души возможности осознавать этой правды. А сейчас эта возможность, в виду критического состояния самой души, в виду огромности ее переживаний, и обнаружилась.
Владимир Глебович напомнил себе путника, который идет и все время перед ним раскрываются новые виды. Кажется, что все уж, что больше не будет этих видов, что они исчерпались, а однако они появляются и появляются, прячась в каких-то тайниках его Я.
Но отличие его от путника состояло теперь в том, что он вовсе никуда не шел, что все происходило в нем. Что он увидел в себе нечто такое, что содержало все это, но оно само было скрыто и нужно было как бы построить какой-то прибор внутри себя, в своем сознании, чтобы он научился улавливать то, что было скрыто.
Это была какая-то — он это ощущал — большая, самая огромная тайна мира, и к ней ему удалось прикоснуться. Казалось ему, что раскройся она, и жизнь станет совершенно иной, совершенно ясной, не тревожной, какой она была для него теперь.
Он видел перед собой квадрат, треугольник и снова шар, потом видел лица и линии, и краски, и красивые пастельные цвета; он видел дворцы и картины, он слышал музыку, и он отчетливо понимал теперь, что самое важное не то, что видел он, а то, что стояло за этим, те струны, которые откликались на это.
Он понял это.
Свобода была перед ним. Поразительная свобода от прежней жизни. И какая-то новая, невиданная ему еще жизнь затеплилась в нем. Новая конструкция, построенная без помощи ума, одним лишь полетом воображения, ни на что не похожая, пленительная, ясная, звучащая как музыка.
Вот это жизнь, что за сказка, а не жизнь открывалась ему?
Он будто понял, что жизнь на самом-то деле строится ежесекундно, каждое маленькое мгновение, и что, возможно, это строительство, это постоянное кропотливое строительство, еще не утвержденное, еще не проникшее в жизнь, ему и приходится отражать в своих образах. И законы этого строительства, давно подозреваемые им, стали проясняться и вырисовываться все яснее и яснее. Непредвиденные законы. Его картины, его жизнь как-то стали связываться в нем с этим самым строительством, с этой загадочной сферой закрытого от глаз, но открытого для какого-то иного, тайного бытия.
Зеленый треугольник застыл перед ним, потом появился еще и еще один. Они стали соединяться и привлекать к себе новые и новые фигуры. Через несколько мгновений перед Владимиром Глебовичем возникло какое-то существо. Невиданное, диковинное и чем-то странно дорогое для него. Это существо не могло жить нигде, кроме как в недрах его Я, словно там для него создались особенные условия, особенные законы, которые и возвели его там.
