Он сам внутри своего Я рассыпался на множество абстрактных точек, чтобы собраться в новую личность, чтобы сложить из себя новый мир.
Прекрасные времена пережил тут Майков.
Целые вечности.
За каких-то жалких несколько дней.
Под конец.
Созвали консилиум.
Здоров?
Здоров!
Я так и знал.
Это слова Иванова.
Болдин обрадуется.
Подарок.
Будете продолжать работы?!
Безусловно.
Остался последний день пребывания.
Последний.
В него и случилось событие.
Нет.
Переживание…
Нет.
Образ…
Образ не может случиться.
Может.
Случился же.
Новый.
Решительно.
И не образ. Толчок.
Приведший к решительному выводу.
Выводу, толкнувшему Майкова в новую жизнь.
Ту жизнь, в которой он никак не думал оказаться. Итак!
Итак, в этот последний день в Майкове свершилась решительная перемена. Он не сразу понял, что она произошла, потому что поначалу она имела вид привычной ему картины. Художества.
Правильно начать рассказ и не с картины, а с происшествий, ей предстоявших. Но и происшествиями их трудно назвать, поскольку все они свершались в самом Майкове, без особенных событий и выражений в поступках или же действиях, но по значению своему они были, наверное, посильнее иного самого значительного поступка, или действия. И происшествие душевное, случившееся в нем перед переломом, имевшим для его судьбы те особенные последствия, которые сказались на всей жизни его, нельзя сказать чтобы было для него внове. По правде, оно случалось с ним и ранее, в момент написания картин. Но он как-то не обращал на него никакого внимания. Хотя оно стоило такового.
А дело-то заключалось в следующем. Именно в том, что Владимир Глебович, когда он начинал писать свои полотна, желание написать нечто совершенно уже новое, не просто какой-либо портрет, не просто какую-либо декоративную безделицу, аналогичную которой кто-то когда-то написал или напишет, или же, в принципе, способен написать, а нечто абсолютно неизвестное, в жизни еще не существовавшее.
Это было обыкновенное для него желание. Он полагал, что таково желание каждого художника, что каждый живописец или же музыкант хочет создать нечто абсолютно новое, нечто невиданное, такое, чего никогда не было. Но теперь это желание неожиданно поразило его. Именно тем, что на самом-то деле оно не было обычным желанием новизны, оно было шире и глубже обычного желания, хотя оно и связывалось где-то в сознании с отголосками этого обычного желания. Желание-то его оказывалось грандиозным и более впечатляющим. Он хотел создать не просто новое, например, лицо, не просто новое какое-либо обстоятельство в сюжете картины, не просто новую, непохожую картину. Он хотел создать абсолютно новую картину. Абсолютно новое, и не лицо даже, а целое существо, не какой-нибудь новый тон или ситуацию, не описанную никогда и никем в живописи, а совершенно новый и невиданный мир. Вот что неожиданно осознал наш герой.
И этот мир не должен был совершенно походить на мир, в котором обитали все мы и сам Владимир Глебович. Он вдруг поймал себя на мысли, что он хотел бы создать мир, в котором, к примеру, не было бы верха и низа. Не было бы протяженности, в котором вместо всех этих привычных понятий было совершенно другое качество. Ему постоянно и неосознанно казалось, что нет в этом ничего недостижимого, что такой мир или мирок создать вполне возможно. Он даже покушался не только на внешний вид человеческий, на лицо, на фигуру человека, не только покушался вместе с человеком на внешний вид действительности, как то: на изображения улиц, пейзажей, натюрмортов и так далее, но на самое суть покушался. Именно на суть. Ему казалось, что не только линии и формы этого мира могут поразительно измениться, исказиться, стать совершенно другими, но и сами ощущения души могут стать какими-то иными, не похожими ни на что испытанное и виденное им в душе своей.
Что можно построить мир без добра или зла, или вообще без противопоставления противоположностей, или же на одном добре и одном зле. Что вместо этого могут быть понятия совершенно иные, и не представимые, но иные, какие-нибудь понятия Фа и Ра или Го, то есть нечто в жизни нашей никогда не встречавшееся, нереальное, не существующее и не существовавшее. Он словно бы выходил из жизни с привычными формами ее куда-то в сторону, в область не столь, может, и далекую, но одновременно не достижимую для обыкновенного, не изощренного в этих поисках сознания.
И одновременно он ощущал, что область эта не какая-то выдумка, не какая-то бесплодная фантазия, что она может оказаться подлинной реальностью. Реальностью, о которой и подумать страшно.
То есть, попросту говоря, он хотел как бы слепить мир, пусть небольшой, пусть картинный, пусть крохотный, но слепить, и не просто новыми средствами, а слепить самые новые принципы организации этого мира.
Он и сами явные принципы уже существующего бытия начинал презирать. Нет, не то чтобы презирать, а как бы предвидеть и играть с другими, невиданными еще принципами, которые и не лучше были, но были абсолютно отличающимися принципами.
