Думая о новом, он хотел слепить из души своей нечто абсолютно новое, нечто абсолютно находящееся вне обыкновенного мира.
И это не была просто жажда оригинальности, это было нечто большее, задевающее все сознание, всю его душу, намекающее на возможность каких-то грандиозных открытий, грандиозных душевных перемен. Это нечто большее к тому же было, как всякое значительное явление, совершенно просто. Оно было или дано, или не дано. Если оно было дано, то оно было просто, если же оно было не дано, то его для человека не существовало вовсе.
Это был какой-то новый дополнительно открытый или дополнительно развившийся принцип мира.
Простота этого открытия в себе поражала его тем больше, чем больше он в эту простоту вдумывался.
Новый мир нарождался в нем, и получались его нелепые абстрактные — как он сам предполагал — писания.
Это поражало его. Это тем более поражало его, что старый привычный мир не находил в нем объяснения и подтверждения и словно бы рассыпался на мириады кусочков, как рассыпается человек, сотканный из множества шариков-атомов, не имеющих между собой связи, кроме тяготения, а связи, обобщающей человека, не имеющих и не могущих иметь.
Так вот, сейчас Майков вдруг по-иному посмотрел на это простое свое желание создать некоего невиданного и непонятного антипода.
И с этими его открытиями и переживаниями было связано и случившееся с ним в особнячке одно событие, то событие, которое было опять-таки не событием, а скорее явлением его души.
Произошло же примерно следующее духовное происшествие.
Случилось оно ночью. Во сне. Но, кстати, многие значительные духовные происшествия, имеющие непреходящее значение для лиц, с которыми они случились, происходят именно ночью и никогда более.
Накануне он много работал. Он писал картину. Как никогда ранее, сам процесс написания радовал его.
Сама картина была соткана из множества летящих частиц, треугольников, квадратиков, кругов, перемежающихся с кубами, шарами, так что создавалось впечатление о том, что эти объемные тяжелые фигуры выливаются из плоского и пестрого мира квадратов, кругов и треугольников. Несмотря на всю неопределенность этой картины, она передавала то ощущение грусти, и печали, и тревоги, которые овладели в этот день Владимиром Глебовичем.
И то, что ему удалось передать эти ощущения, доставляло ему особенную радость, какую доставляет только художникам, писателям и музыкантам процесс точного выражения своего настроения или мысли.
В полночь он заснул. Сон сразу же охватил его.
И поразительный сон приснился ему. Тот самый сон, который он периодически позже видел на протяжении еще нескольких лет своей жизни. И всякий раз после него он просыпался в том чудесном настроении.
Сон начался тревогой.
Владимир Глебович увидел себя как бы со стороны, как крупицу среди мириад людей, которые вместе с ним рассекали черное пространство на голубоватом шаре земли. Он мог мысленно то приближать, то удалять от себя этот шар. Вдруг шар стал дробиться на множество кусочков, на россыпь фигур, напоминающих фигуры на его картине. Майков неожиданно увидел, что вместо шара он попал в совершенно иной, расколотый, раздробленный мир, тот мир, каждый кусочек которого продолжал полет, не сдерживаемый никакой силой.
Иногда он видел лица людей, но не мог осознать, что это именно лица людей. Ему казалось, что и сами лица словно бы потеряли свое людское значение и напоминают простые абстрактные фигуры, ничем не отличающиеся от треугольников и квадратиков, которые в изобилии летели тут и там в черном пространстве.
Он оказался словно бы внутри своей картины, а вернее — внутри себя, в сердце того образа, который одолевал его. В вечном образе, который он должен был разрешить и, разрешив, спастись от него, как спасаются от страшного врага, от убийцы, потому что Майков вдруг ясно почувствовал, что, если он не спасется от этого образа, то он неизбежно умрет, неизбежно будет подмят, раздавлен этим образом, самой жизнью, которая воплотится в сей образ и всей страшной своей массой начнет обволакивать его и раздавит.
Он увидел людей, летящих в разные стороны и цепляющихся с поразительным упорством за воздух и друг за друга.
Человеческие фигуры, как отдельные мини-картины, продолжали рассыпаться на мельчайший бисер частиц, и Майков делал страшные усилия, чтобы остановить этот процесс, но ничего не получилось. Он оказался во власти неумолимой стихии, которая уводила у него из-под ног весь его мир, и чувство отчаяния и ужаса стало проникать в каждую его частицу. И каждая эта частица откликнулась на это чувство и также захотела рассыпаться на еще более мелкую частицу, которая также могла рассыпаться, и так без конца. Без предела. И сама возможность не находилась в противоречии с другими возможностями мира, а лишь дополняла их.
