И принципы эти воочию воплотились и свершились, подвергнув снова сомнению единство сотканного только что мироздания.
Такие вот чудеса!
Конечно, вы, уважаемый читатель, можете не поверить случившемуся, но — поверьте мне — все так оно и было, и без этого случившегося, без этого образа, быть может, бессмысленно было бы дальнейшее повествование, которое именно на этом случившемся и будет строиться, как построилась на нем дальнейшая жизнь нашего героя.
Жизнь выбрасывала свои финты. Может, для того, чтобы не скучно и не однообразно было жить, а может, для того, чтобы демонстрировать свое явное всемогущество…
А главное — это существо, этот маленький мирок удовлетворял как раз тем требованиям новизны и значительности, которые уже давным-давно возникали в душе нашего героя, тем требованиям именно абсолютной новизны, которые ни с чем не увязывались и ни на что не походили, и которые, может быть, были основой страданий Владимира Глебовича. Нечто новое и непредвиденное, нечто внове развивающееся надвигалось на Майкова, и это Нечто было страшно и значительно.
Можно было бы и не придавать сну Владимира Глебовича какого-то особенного значения, если бы не последствия, которые нагрянули за этим сном, если бы не значительные изменения, которые не последовали непосредственно за сновидением нашего героя.
А последствия были слишком примечательные, чтобы можно было о них умолчать.
Заключались они прежде всего в том, что Майкова по выходе из особняка практически перестало волновать абстрактное творчество. Он страшно бы удивился, если бы ему кто-то предложил написать абстрактную картину, и не знал бы, с чего начать! Жизнь представилась ему единой и вполне понятной, он, в известной степени, стал на какое-то время вполне нормальным человеком, в том смысле, что и поведение его определилось — это забегая вперед — как вполне нормальное.
Но одновременно произошло и некоторое но, если и перестали Владимира Глебовича волновать его картины, если и перестали трогать его абстракции, если и перестали его они задевать, если исчезло куда-то это свойство его Я, зато появилось вместо него другое, и это нечто другое, родившееся внутри его сознания, стало не менее его тревожить. Это нечто связалось в нем с двумя фактами: именно с рождением невиданного существа в его сознании и появлением света. Для существа он оправдания пока не нашел (он нашел его позже, связав все же его появление с появлением света), а свет был оправдан и понят почти тотчас.
Свет.
Розоватый свет.
Он пробивался сквозь множество абстрактных фигур, и от того, что он был все множество отдельных существ, все множество звезд и планет, все мириады живых существ, разбросанных по Вселенной, были сразу объединены в сознании Майкова единым смыслом, единой задачей, были единым целым существом. Бесконечные связи обняли Вселенную. Она была целым. Абстракция пала.
Вот оно что? — подумал Майков.
Бог есть.
Как просто.
И оттого они и несчастны, оттого они и убивали, что они не знали целого. И петровы, и болдины несчастны от того, что они не знали, что Он есть. Как все просто! И ясно! Как же они могли не знать этого? Как же?
Но это уже не имело для него значения.
Майков был счастлив.
Бог есть.
Есть Бог.
И все.
Раз он есть.
То есть и цель.
Цель.
Мировая.
Вселенская.
Общечеловеческая.
Новый мир неожиданно получил свое лицо.
Лик был древним. И новость его была древностью.
На следующий день Майков был свободен.
Еще как свободен!
Полностью.
Но ни после одного самого длительного заключения человек не выходил таким изменившимся, как Майков после недельного пребывания в многоизвестном уже нам особнячке.
Что-то неуловимое пронеслось над душой Майкова.
И сама душа уже была другой.
Да и Майков был совершенно иным.
Он не постарел.
Волосы его не поседели.
Глаза смотрели все так же по-разному.
Один — провален вглубь.
Другой — вроде нормален.
Смотрит как смотрит.
На мир.
Хотя, кто же знает, что такое нормален?
Никто.
Это уже был человек, который рассыпал себя на составляющие элементы и собрал из них другого человека.
Неизвестно, что же осталось от прежнего Майкова.
Лицо?
Облик?
Но скажем вперед.
Все осталось.
Новый Майков был прежний Майков.
Хотя не было в них одинаковой черточки.
Новый Майков был Майков на новом шаге жизни, на новом скачке судьбы.
Это как если бы добавить к атому одного вещества электрон, то из этого вещества получится уже другое вещество.
Так и тут.
Некоторый духовный скачок сделал из Майкова другого человека, но это был все тот же Майков.
Он рос в себе.
Он рос вглубь себя.
Он позвонил Екатерине Ивановне.
— Приходи сегодня вечером ко мне, — сказала она.
Он придет к ней.
Одно это наполняло его счастьем.
Он должен был вновь познакомиться с ней.
Потому что он был уже новым человеком.
Она должна была вновь полюбить его.
Потому что он был новым человеком.
Они должны были вновь полюбить друг друга.
Полюбят ли?
Обязательно.
Итак, до вечера.
Дожить до вечера.
