Владимир Глебович вдруг ощутил вместо привычного теплого мира страшную черную пустоту и понял что нет, в принципе, никакой разницы между миром и пустотой, и эта разрушительная, безумная в сущности своей мысль пронзила его до основания, повернула что-то в нем, и он стремительно, все быстрее и быстрее, повинуясь какой-то мягкой, но железной силе, полетел куда-то: то ли вверх, то ли вниз, неважно, ибо ощущения верха и низа перестали иметь для него какое-либо значение.
Владимир Глебович хотел проснуться, но вдруг понял, что, проснувшись, он ничего не изменит, потому что то, что он испытывал в этот момент, не оставит его и в его нормальной жизни. Сон продолжится в жизнь. Он понял, что уже давно обитает в этом мире.
Он все более и более падал в черную пустоту, все более и более поддавался какому-то глубоко скрытому течению мира, течению, отражавшемуся в его сознании. И это падение казалось ему бесконечным, потому что не было предела и конца у этой пустоты.
И вот постепенно где-то в глубине этой черной бесконечной бездны стал загораться чуть теплящийся, чуть заметный розоватый свет.
Этот свет рос и рос и наполнил собой все пространство.
Майков понял, что этот свет — в нем.
Он понял, что и пустота, в которую он падал, не вне его, а в нем.
И от того, что свет загорался, ему стало легко на душе.
Ощущение легкости стало проникать в каждую его клеточку, в каждую частицу, и сознание всемогущества его Я проникало в него вместе с этой легкостью.
Такого прекрасного, такого тихого и дающего надежду света Майков не видел никогда. И постепенно этот свет стал слеплять множество рассеянных фигур, слеплять частицы, и те, послушные ему, стали соединяться, и чем стремительнее и гармоничнее они соединялись, тем яснее видел Майков, что мир снова как бы соединяется в нем, что он собирается в огромный, бесконечный в огромности своей шар. И в центре этого шара был чуть заметный свет, а далее собирались и собирались бесчисленные существа. И эти существа были исполнены гармонии и смысла. Они словно были соединены со всем миром, и мир был соединен с ними. Единый, неделимый, не распадающийся мир.
Ощущение восторга, безудержной радости объяло Владимира Глебовича.
Он понял, что он спасен, что что-то уже спасло его.
Он понял, что он не знает этого Чего-то. Оно было загадочно для него так же, как и его абстракции, он понял, что Оно еще скажет ему о себе, как жизнь скажет о новой грани своей, и в этом сказанном будет для него смысл всей жизни.
Он видел перед собой планету, падающую в черную пустоту. Мир соединился в нем, и он понял, что жить в нем самое главное, самое большое благо, самое большое наслаждение, какое только может быть для человека.
Пустота и мир словно бы примирились, в нем родилось оправдание тому, что они могут быть одно.
Кто-то протянул в последний момент для него соломину. И Майков, ухватившись за нее, понял, что жизнь для него только начинается, что жизнь его уже чем-то оправдана, что она не бесполезна. Что она чем-то по-настоящему велика и значительна, по какому-то грандиозному, открывающемуся для него только-только теперь неисчислимому счету.
Владимиру Глебовичу хотелось плакать от нового открытого им счастья.
Он знал, что он спит, но он знал, что произошедшее с ним не уйдет со сном, что оно имеет смысл и для его реальной, и для его абстрактной жизни.
Образ, полученный им, был еще абстрактен, он еще не ожил всеми красками, но ему уже казалось, что он так же бесконечен, как и сама жизнь.
И вслед за этим событием, — если это можно назвать в полной мере событием, — случилось еще одно событие, которое в какой-то мере перечеркнуло все случившееся, случилось будто не во сне, а наяву, поразив Владимира Глебовича, как оно, впрочем, поразило бы и любого другого человека.
Из этой же черной бездны.
Из этой же неизъяснимой глубины ее, оттуда, откуда за миги вдруг соткался и сложился в нерушимое единство весь мир, перед ним соткалось и некое существо.
Существо это описать чрезвычайно затруднительно. Поскольку оно не было похоже ни на что известное и виденное Владимиром Глебовичем, разве что оно вновь походило на новую, невиданную им абстрактную картину.
Оно все состояло из переплетения линий, каких-то шаров, которые будто и были шарами, но одновременно было совершенно четко видно, что шары эти не имеют объема. Словом, существо было совершенно неописуемо. Майков наблюдал свою ожившую картину. Картину, жившую по своим, одной ей ведомым законам. Он наблюдал мечту свою — рождение совершенно нового мира. Который неожиданно приобрел все формы и повадки живого существа.
Майков был поражен.
Только что, казалось, жизнь дала ему несколько покоя, несколько слитости, появившись в единстве своем, и вот те на! В полном противоречии с этой слитостью, с этой совершенной гармонией появилось это существо, это порождение его фантазии, вернее — той части его фантазии, которая на самом деле хотела создать нечто абсолютно новое, имея в виду именно новые принципы построения жизни.
