После вчерашнего вечера ему казалось невозможным, чтобы он не был у нее каждый день, чтобы она и он были разлучены. Он думал сейчас об этом вчерашнем вечере и о своем сне, о своей вере в Бога, как о том вечере, который нельзя забыть всю жизнь. Он представлял себе всю предыдущую жизнь до этого вечера, и она казалась ему плоской, незначительной и все, что он думал, что пережил в эту жизнь, и все его смерти и возрождения, и разговоры, и абстрактные писания показались ему такими ничтожными, такими незначительными. Потому что был Бог, и теперь именно Бог должен был соединить их. Что-то древнее и прекрасное было в этой его вере. И это наполняло его силой, и верой в значение нарождающейся в нем жизни. Смысл новой жизни по отношению к ней был отныне в том, что они будут единым целым, единым новым существом. Тем существом, которое увидит и благословит новый мир. Существом, напоминавшим чем-то существо, привидившееся ему во сне. Тут была связь, но какая, он не мог пока понять.
Бог есть.
Он всюду.
В каждой клеточке его существа. В каждой клеточке мироздания. Он соединяет все. Он дает всеобщий смысл жизни. Он говорит, что такое жизнь и что такое смерть, что есть добро и зло. И не нужны никакие эксперименты, если есть Бог. Нет. Нет им места!
И то, что Он был, наполняло Майкова силой, которую ничто не могло сокрушить.
— Бог есть, есть Бог, — повторял он про себя. И эти простые слова казались ему величайшим открытием, хотя половина всех людей на Земле в это утро исступленно вторила эти же слова, прося у Бога награды, счастья, исцеления, духовной помощи.
Он не знал, где этот Бог. Он не знал — каков этот Бог, но он знал, что он есть, и это давало всей жизни его ту основу любви, радости и счастья, которые говорили ему, что у жизни есть цель, и что эта цель есть Бог! И Бог давал ту цель, которая только и могла быть подлинной целью. Цель вечную, не умирающую со смертью человека. Делающую осмысленной жизнь. Ту цель, которая делала единой всю жизнь, которая слепляла ее в чудесное гармоничное целое. Цель, отвечающую на все жгучие, страшные, разверзшиеся перед ним вопросы. О любви. О ненависти. О братстве. О счастье. О смерти. О том, почему таков мир. Он был Бог. Майков ни секунды не сомневался в этом. Вся его прежняя разбросанность, весь его раздрызг. Сомнения. Улетучились и сошлись в единой силе веры. Которая отныне — он твердо верил в это — не могла оставить его ни на минуту. И за которую можно было уйти от любой жизненной невзгоды, от любой несправедливости. Жизнь сияла теперь перед ним законченная и справедливая, как великая и прекрасная картина, которую написал он. Бог.
Сейчас Майков не мог представить себе и мига без него. Ранее же он жил без него целую жизнь и не думал о нем, зато, наверное, Он думал о нем. Думал и вел его по жизни, а он этого не знал. Теперь вся жизнь представилась ему словно выверенная и прочитанная кем-то книга, и каждый поступок, его каждое слово, каждое душевное видение приобрели для него особый, неповторимый сказочный смысл, который и привел его к открытию Бога.
Все, каждое движение жизни, имело отныне для него особенное значение. Не могло быть ничего глупого или неразумного, все было выверено и разумно. Каждое движение, каждый миг жизни. Он был также бесценен, как и вся жизнь в целом. Он был частью общей гармонии.
Все эти мысли за мгновение пронеслись в нем.
Они запомнились ему.
Они ведь были его будущим.
Всякая идея, попав в его сознание, должна была не успокоиться, а пройти отведенный ей путь и дойти до логического, завершенного конца. Так и тут. Мысль о Боге завращалась в нем, обрастая новыми верами, а потом и новыми сомнениями.
Но так или иначе он чувствовал себя в это утро заново родившимся.
Он молился на жизнь.
Он был счастлив так, как не был счастлив никогда.
Он был счастлив потому, что был Бог, и было зачем жить по великому счету, и потому, что была она, и он любил ее, и то, что был Бог, и была она, и была любовь, было целью жизни.
Он шел к себе в московскую мастерскую, которая находилась в одном из многочисленных переулков, ветвившихся около Кропоткинской. Он шел и думал, что он будет делать. Как никогда желание работы переполняло его, но что он будет делать, как будет работать — он пока не знал, потому что раньше, когда он шел работать, он видел перед собой очередной свой образ и ему оставалось лишь зарисовать его. Кто-то другой делал за него его работу, кто-то большой и сильный направлял его.
Он частенько даже думал, что кто-то, а не он сам, делает за него его работу, он же должен был лишь точно подчиняться этому кому-то. И тогда это наполняло его легкостью и ощущением объективной значимости его картин. Все делалось за него. Тогда и все было хорошо, кроме того, что было непонятно, что именно делалось. Хотя многие, даже большинство художников, признавали его работы и считали Майкова одним из самых талантливых авангардистов.
