Теперь же, когда он сделал в себе это значительное открытие (о Боге), то ощущение свободы в нем исчезло. Он отчего-то должен был уже писать нечто, нечто такое, что было осмысленно им самим, и это нечто — неродившееся нечто — образ — сейчас давило на его душу.
Прежних образов уже не было.
Он не мог бы искренне писать их.
Он не мог подчиняться им.
Он пришел в мастерскую, сам не зная зачем.
Работать нужно было по-новому.
Он поставил холст. Развел краски.
Взял в руки уголь.
Он хотел начать работу, но не знал с чего.
Он сел на стул и взялся за голову руками. Он сидел так некоторое мгновение. Собираясь. Ни одной мысли не было в его голове. Сознание его было чистым, как чистый лист бумаги. И вдруг он увидел. Как молния проскочила перед ним.
Перед ним пронесся образ Екатерины Ивановны. Это было всего мгновение, но образ этот именно в стремительном беге своем запечатлелся в его памяти. Он не мог сказать себе, как это получилось.
Он видел, что образ этот прекрасен, и что он — уже готовое полотно. В образе этом лучилось то, что случилось во всем Владимире Глебовиче. Он соединился воедино, в единое живое, живущее по своим, отдельным от майковских, законам существо.
Это было примерно так же, как тогда во сне.
Родилась жизнь.
Только тогда образ был особенный, как бы оторванный от всего, построенный по совершенно новым законам бытия, именно бытия. Был Антипод. А теперь он был почти реальный, но также оторванный от Владимира Глебовича в отдельное существо. Существо такое дорогое ему. Но живущее своей, не понятной для него жизнью.
Майков взялся за кисти.
Он писал очень быстро и самозабвенно. Краски сами, казалось бы, находили себе место на картоне.
Через полчаса портрет был готов.
Это, несомненно, была она, Катя, но так же несомненно, это была и не она, а какое-то иное, самостоятельное от нее существо.
То, что случилось за эти мгновенные полчаса, поразило Майкова. Он понял, что в развитии своем он сам приобрел новую способность, может быть, не только писать картины, но и жить, но и относиться к этой жизни.
Нечто огромное, значительное поехало внутри него, развернулось, и весь мир от того, что оно поехало и развернулось, стал иным.
Словно у кристалла, в который пряталась его душа, что-то разрослось, и то, что было только что небытием, что существовало где-то рядом, но не было видимо и осязаемо, стало для него ясным и реальным, стало для него новой, невиданной еще истиной.
Это был новый рост его души.
И хотя, казалось, в мире практически ничего не изменилось, мир стал другим, как если бы на него смотреть сквозь другую сторону бинокля.
Это было какое-то двойное развитие.
С одной стороны — развитие его, рост его сознания.
С другой стороны — развитие того нечто, откуда это сознание и черпало силы для жизни, и сами новые открытия. Откуда оно отражало истину.
Но вот он случайно поймал свое отражение в зеркале.
Мастерская Майкова была уставлена старинными зеркалами, которые он привез сюда либо с дачи, либо от родственников. У Майкова было много родственников, древних, даже старых, разных ветхозаветных старушек, старичков, которые кем-то приходились ему, его дяде, отцу или давно уже умершей матери. И они оставляли ему наследство. И в этом наследстве, как правило, было зеркало. Или стоячее, или висячее. Эти зеркала он и свозил к себе в мастерскую вместе со старинной мебелью. Мастерская Владимира Глебовича в Москве представляла некий лабиринт, созданный из множества старинных кресел, шкафов, зеркал.
Неожиданно он увидел свое отражение в одном из зеркал. Потом в другом. Третьем. И все эти отражения разительно отличались друг от друга.
Тогда он представил себя сам, и внутри него в этом представлении родилось совершенно иное существо.
Существо это также было совершенно самостоятельно и не походило на настоящего Майкова. И формировалось оно по совершенно иным, каким-то неопределяемым законам. Например, у него вдруг было вытянутое лицо и грустные карие глаза, в то время как у Майкова глаза были зеленовато-синие. Это существо распалось на несколько других существ, также лишь отдаленно похожих на Майкова, потом еще на несколько, и так далее, пока вместо него не осталось лишь месиво квадратиков, и из этих квадратиков, откуда-то из глубины их появился все тот же розоватый слабый и прекрасный свет.
Майков схватился за кисть, и через короткое время был готов тот знаменитый портрет, который вы все уже, конечно, отлично знаете — портрет Майкова в трех лицах.
За этот день он написал еще несколько эскизов. Он никогда не писал так много. И сейчас писание не стоило ему никакого труда. И главное — оно давало Владимиру Глебовичу то ощущение удовлетворения, которое ему было дороже всех похвал.
Он шел к Екатерине Ивановне голодный, наработавшийся, с тем детским ощущением ребенка, которого в жизни ждет подарок. Он забыл, какой это подарок, он забыл на эти часы, что было самого главного теперь у него в жизни. И сейчас, идя к ней по бульвару, он вспомнил это и радостно улыбался.
Незримый, добрый и радостный Бог отныне всегда сопутствовал ему.
