Придя к ней домой, он тотчас обратил внимание на несколько чужих плащей и старое, ветхое черное пальто на вешалке.
Были гости.
— У нас гости, — сказала она.
— Да, я только умоюсь и приду.
Он пошел в ванную комнату умыться, и у самой ванной комнаты столкнулся с пожилым приземистым человеком в черном старомодном костюме, жилете, белой рубашке и черном галстуке. Человек был в пенсне. Майков поклонился. Человек ответил ему несколько церемонным поклоном же.
«Что за чудак?» — подумал Майков.
Через несколько минут он, освеженный и голодный как волк, с ни с чем не сравнимым ощущением здорового аппетита входил в гостиную.
В большой комнате под зажженной во весь свет хрустальной люстрой, за столом, покрытым тяжелой бордовой скатертью и уставленном едой и бутылками с вином, парадно сидели кроме Екатерины Ивановны еще трое. Это были Болдин, тот человек в черном старомодном костюме и пенсне и еще один человек, худой, с редкой бородкой и лысоватой головой. Чрезвычайно элегантно одетый в серый костюм, галстук кирпичного цвета и черные высокие сапоги. Что-то несколько старомодное и элегантное чувствовалось во всем этом коллективе.
— Знакомься, — сказала она, — Павел Николаевич Лаван, может быть, ты когда-нибудь слышал, он историк, вот Валериан Федорович Гаузе.
Валериан Федорович и Павел Николаевич поклонились.
Все уселись.
В этот момент раздался звонок.
— Это, наверное, Наташа, — сказала Екатерина Ивановна, — моя подруга.
Она пошла открывать и вернулась с дамой.
Высокой. Элегантной. С несколько, правда, лошадиным, но чем-то интересным и очень приятным лицом. У женщины были несколько раскосые, прекрасные, как расплющенные вишни, черные, смотрящие куда-то в себя глаза, которые она тотчас вскинула на Майкова и улыбнулась ему своей длинной, острой улыбкой.
— Наталия Александровна, — сказала Екатерина Ивановна.
Та села рядом с Майковым.
Вынула длинный янтарный мундштук и закурила.
— Курить хочется очень, — сказала она, как бы извиняясь.
Болдин поморщился.
Выпили шампанского. Потом красного вина, потом сказали тост за женщин, потом за прекрасных женщин, потом за дам. Особенно говорил эти тосты длинно и ловко Валериан Федорович. Он вставал, раскланивался и начинал говорить тосты, начиная чуть ли не с царицы Савской, а кончая или Катей, или Наташей. Чем больше он пил, тем лучше удавались тосты. Майков завидовал ему, потому что за жизнь свою ему никогда не удавалось сказать ни одного порядочного тоста.
Наступил момент, тот прекрасный момент, когда все наелись жарким и напились, когда хочется отдохнуть или завести какой-нибудь удивительный разговор.
— Как все вкусно, — сказала Наталия Александровна.
— Очень, — сказал Павел Николаевич.
— Отменно, — произнес Болдин, наливая себе рюмку коньяку. Он пил за весь вечер только коньяк.
— Небось все с рынка? — спросила Наталия Александровна.
— Точно, — сказала Екатерина Ивановна, — с рынка, в магазине разве такое мясо купишь? Разве такую зелень купишь? Нет, вы, мужчины, этого не можете понять. Вам все равно, вы не ходите по магазинам.
— Почему же, — сказал Болдин.
— Уж вы бы молчали, вам вообще все из распределителя привозят, — сказала Наталия Александровна. — Вам там все хорошо распределяют. Отлично. Не обижают, — сказала она уже по-злому. Ее лицо стало желчным.
— Ну, вам грех-то обижаться, — сказал Болдин, — вашему мужу тоже все оттуда привозят.
— Ему привозят, а я не пользуюсь, я из принципа не пользуюсь.
— А где же берете? В магазине? — Болдин находился в том приятном коньячном состоянии, когда весь мир кажется несколько вдалеке и не достает до тебя и воспринимается как нечто очень ласковое и несерьезное. И слова Наталии Александровны долетали до него через эту пелену несерьезности.
— Нет. Я беру на рынке, я не беру в магазине. Там воняет. Вы же, впрочем, не знаете, как там воняет, потому что и в магазин вы не ходите, и коньяк-то вам шофер привозит.
— А деньги вам на рынок, извините, кто дает? — спросил Болдин веско. — Муж небось, сами-то вы ни копейки заработать не можете?
— Это неважно, кто дает, — сказала Наталия Александровна, но чувствовалось, что вопрос задел ее за живое. — Я скоро и от его денег откажусь, потому что я не хочу пользоваться нечестно нажитыми деньгами, — она уже откровенно злилась. Ее лицо приняло длинное выражение.
— Чего же в них нечестного? — сказал Болдин.
— Как чего? Его работа приносит один убыток государству, все его эти распоряжения. А ему еще платят больше всех тех, кто работает.
— Ну, это про убыток еще надо доказать, — сказал Болдин. — Мы испытываем некоторые трудности, это правда, но нельзя же так. Во всем нужно разобраться.
— Да, именно во всем, — почему-то почти закричал Валериан Федорович. — Именно во всем. Почему бы не разобраться, сейчас у нас, товарищи, гласность, нам столько лет зажимали рот, столько лет относились к нам, к интеллигентам, как к свиньям, как к низшей расе, что можно и разобраться, но не вам тут нужно уже разбираться, Иван Геннадиевич, вы-то уже отработанный материал, вы-то уже почти не у дел. Я-то знаю.
Болдин молчал. Он не был раздражен этим разговором.
