А разговор принимал тот привычный уже оборот, который был хорошо знаком Майкову, оборот, который принимают в интеллигентском обществе разговоры о пище и рынке, начинаясь с пищи и рынка, а кончаясь черт-те чем, искусством, импрессионизмом и формами будущей жизни. Этот разговор пошел, расширяясь и стихийно захватывая все новые и новые сферы. Самые неожиданные по своей расположенности.
— Нет, вы все же позвольте, нет, вы дайте мне сказать, — почти уже кричал Валериан Федорович. — я могу сказать или нет?!
— Да говорите вы, ради бога, — сказал Майков, — все вам дают сказать.
— Хорошо, я скажу. Почему на рынке все есть, а в магазине ничего нет? Кто мне ответит? На этот вопрос. А ответ-то прост. Потому что там он работает на себя, а тут он работает — черт-те на кого, на вашего мужа, Наталия Александровна, который издает свои дурацкие распоряжения, и их почему-то нужно выполнять, да почему их нужно выполнять!? Кто сказал, что их нужно выполнять?
— Да и не выполняйте, — сказал Болдин, — не хотите и не выполняйте.
— Так меня уволят.
— Ах, вот оно что — уволят, — сказал Болдин, — боитесь, значит, а как же борьба, как же идеалы, за которые нужно бороться?
— Борьба подразумевает правила борьбы, а вы меня повесите и все…
— Да никто вас, милый мой, не повесит, понимаете, не повесит, потому что вешать вас незачем, вы поговорите, поговорите, да и все, и гвоздя не забьете.
— Это как знать. Может и забьем, слово — это тоже гвоздь. И правда посильнее всего, если народ узнает правду, то все, все изменится, такие, такие, — он почти уже захлебывался от накатившего настроения.
— Нет, а вот все-таки кто мне, — сказала Наталия Александровна, — ответит на такой вопрос — почему же на рынке все есть, а в магазине ничего нет?
— Будет, — сказал Болдин.
— Этим будет, Иван Геннадиевич, вы нас кормите уже десятилетия. И не нужно ссылок на трудные условия и на то, что мы строим нечто, отличное от всего остального. Нечто невиданное. Не нужно, ответьте мне — почему?
— Да, почему? — сказал Валериан Федорович.
— Почему, почему, по-оо-че-мууу, — вдруг запел Болдин и, медленно встав, вышел в другую комнату.
— Я вам отвечу, — сказал Лаван.
— Пожалуйста, ответьте. Павел Николаевич, — я ведь у вас училась, я вашему мнению доверяю, как ничьему.
— Потому, — сказал Лаван, — что на рынке он работает на себя, потому что он там получает деньги и не маленькие, а на заводе он работает на коллектив, на общество, как бы он знает, что он работает, и часть денег у него отбирают, и еще он знает, что, как бы он ни работал, ему все одно — заплатят зарплату, так же он знает и в колхозе это, что кто-то ему заплатит. А тут на себя, за корысть.
— Вот видите, — улыбнулась Наталия Александровна, — какой хороший ответ.
— Так чего же в нем хорошего, — сказал Лаван, — чего же?
— Как что, вы объяснили, почему он на рынке работает лучше, — сказал Валериан Федорович.
— Да, но там он работает за корысть. На себя.
— Да, — сказал Валериан Федорович, — но он работает хорошо.
— Но чего же хорошего, если человек работает за деньги, и только на себя, и только за корысть? — сказал Лаван, — чего же тут хорошего, за что вы ратуете? Я не понимаю вас. Вы интеллигентный человек. Ваш дед был революционер. Еще в Евангелии сказано…
— Оставьте вы это Евангелие, — сказал Валериан Федорович. Он побледнел, лицо его дрожало, щеки прыгали. Он был даже страшен этими своими прыгавшими щеками, какая-то большая нелюбовь проснулась в нем. — Вы меня, Павел Николаевич, удивляете, вы удивляете меня, что вы это говорите и еще поминаете священные для всякого русского человека книги, да, и еще деда моего поминаете, да, он был тем, чем был, революционером, но это был беззаветный человек, умница, великой чести человек, он жизнь готов был отдать, а они, они пришли ночью и взяли его, как вора, при детях, а детей в детдом, знаете, такие были детдома, и все эти, все эти такие — он показал в сторону ушедшего в другую комнату Болдина, — все они мерзавцы, я им в лицо скажу. В самое лицо.
— Да, сейчас можете, — сказал Лаван и усмехнулся. — Это жизнь, — сказал он.
— Какая жизнь? Вы, вы еще и оправдываете, что вы оправдываете, насилие, террор, что — убийство? Вы бы постеснялись учеников своих, да…
Майкову показалось, что он сейчас скажет не да, а да-с… Но он не сказал.
— Ну, если вы серьезно, — сказал Лаван, — то серьезно — это ваш дед, или на него похожие о терроре заговорили и о крови, если серьезно.
— Но совесть — совесть, — сказал Валериан Федорович. — Совесть забыли, они кем были, они жизнь отдавали.
— Отдавали и брали… А может быть, потому что и они брали, и потому что была такая возможность, и у них потом брали? Может, это тут всеобщая справедливость. Ведь какое они могли право брать, или хотя бы в теории говорить о том, что имеют право? Что без крови нельзя, вот ведь вопрос, — сказал Лаван.
Валериан Федорович на некоторое время замолк, очевидно, он соображался с тем, что сказал ему Лаван. Сказанное было просто и ясно, и в нем была некоторая логика, тоже простая, о которой не думал, очевидно, Валериан Федорович.
