— Да, это жизнь, — сказал Майков. — Вы хорошо сказали, это жизнь. Я сейчас все чаще думаю, что есть в жизни какие-то свои, потайные законы, такие, которые действуют постоянно и совершенно тайно, но очень просто. Но их никто не видит. Не должны. Вы привели пример такого закона, Павел Николаевич.
— Какого такого закона? — сказал Валериан Федорович. — Я что-то не слышал о таком законе, о каком законе вы говорите?
— О законе справедливости, — сказал Майков. — Обычной справедливости. Если сам презрел нечто, нечто очень существенное в жизни, совесть, скажем, то и ответишь за это.
— Но они же не так просто, они за идею, — сказал Валериан Федорович. — За великую идею.
— Вот мы до великой идеи дошли, — сказала Наталия Александровна. — До самого главного.
— Вы сами себе противоречите, — сказал Лаван.
— Вот именно, — сказал Майков.
— Чем же именно? — спросил Валериан Федорович.
— А тем, что начали с поношения, а кончили восхвалением. Идеи-то.
— Нет, позвольте, тут нужна точность, — сказал Валериан Федорович, — я ничего не собирался поносить и ничего не собирался восхвалять.
— Нет, Валериан Федорович, — сказала Наталия Александровна, — пора называть вещи своими именами, именно пытались, и нет тут ничего особенного, почему человек не может откровенно высказывать свое мнение об общественном устройстве? Даже если его мнение другое, чем у остальных людей. Почему? Кто ему может запретить? Где такой закон? Пора оставить эти страхи. Именно потому, что мы боялись, именно боялись, все так и пошло, и получилось из этой идеи то, что идем на рынок, и клянем ее, именно из-за того.
— Все-таки, я ничего не пытался, — сказал Валериан Федорович. — У меня своя концепция, и я относительно идеи ничего не скажу. А то, что идеалисты, так это точно, мы полные идеалисты. Русский человек — он вообще идеалист, он только рядится в материалиста, любое занятие его с девятнадцатого века, самого простого русского человека. И потому все так выходит.
— Значит, по-вашему, — сказал Лаван, — хорошо, если человек работает за деньги, за корысть, а не из других побуждений? И рынок, по-вашему, лучше?
— Да, лучше, — сказала Наталия Александровна. — Там чисто, и там все можно купить, пусть дорого, но там вам улыбнутся, и завернут, и скажут, чтобы вы еще приходили.
— Скажут за деньги, — сказал Лаван.
— Пусть за деньги, мне все равно.
— А мне, например, не все равно, — сказал Лаван. — Мне лучше пусть не улыбаются, чем улыбнутся за деньги, мне так лучше.
— Это ваше дело.
— Мое-то мое, да не только мое. А наше. Мы это слово — наше — стали забывать. А напрасно. Мы привыкли…
— К чему же мы привыкли? — спросила Екатерина Ивановна.
— К комфорту, Катенька, к простому комфорту, и стали забывать о людях. Комфорт — это страшная вещь.
— Да, это правда, — сказал Валериан Федорович, словно о чем-то сожалея.
— Но мы начали о законах, — сказал Майков.
— Да, о законах, — сказал Лаван. — И мое мнение таково, что мы все законы общественные изучали, все социальные и так далее, нет сомнения, что есть они и все такое прочее, но вот тут есть значительное но. И оно требует рассмотрения. Дело-то в том, что скорее-то всего — я много думал об этом — есть законы и более всеобщие, более глубокие, более таинственные. Они тянутся, как нити, и словно таинственные нити тянут за собою жизнь, и о справедливости тут можно подумать, о той справедливости, о которой вы говорили, и о многом другом.
— Это жизнь, — сказал Майков.
— Да, вы также наверное думали об этом? — сказал Лаван.
— Да, я недавно начал об этом думать, — сказал Майков.
— Я тоже думал об этом и как раз в вашем возрасте. В вашем возрасте только о таких вещах и думать, как я завидую вашей молодости. Вся жизнь впереди, и какая жизнь, какое вас ждет увлекательное время, если бы знали, но вы еще узнаете, — Павел Николаевич улыбнулся.
— Да, я думал, — сказал Майков, — все эти социальные законы, это хорошо, это прекрасно, они жизнь помогают устраивать, но вот есть и другое, есть целая жизнь, а они-то жизни не объемлют, вот в чем драма-то. Может, драма будущего?
— А может, настоящего? — вставила Екатерина Ивановна.
— А может быть, и настоящего, — подтвердил Лаван.
— Именно настоящего, — сказал Майков. — Жизнь-то шире. Мы идеи выдвигаем, а жизнь их перемалывает все по-своему, и не всегда по разуму, и чаще даже не по разуму. Не по нему. Стоит она и смотрит, как отражение, как холодная огромная пирамида, недвижимая, не волнуемая ничем, и прекрасная, и мелет себе нас, мелет, а мы можем только мечтать о том, чтобы узнать, зачем мы живем, зачем мы есть, и что будет с нами потом, когда нас не будет? Вот — эти и другие законы, законы жизни — я вас так понял?
— В определенной степени…
— Да, — сказал Валериан Федорович, — мы все больше сейчас думаем, как нам наесться, да насытиться, да как такую маленькую справедливость устроить — и все.
— Комфорт, — сказал Лаван. — Есть социальный закон, а есть простой комфорт. И ничего вы не сделаете, если человек хочет комфорта. Это простое его желание будет сильнее иного закона. И само станет законом.
— Именно, — сказал Майков.
