— И потом, позвольте мне сказать, позвольте, — сказал Валериан Федорович, — я все же скажу прямо. Откуда это все взялось, откуда появилось вообще это течение? Еще тогда, еще в те годы…
— Когда ваш дедушка, — сказал Лаван.
— Да, еще когда он и когда его? Оно как с неба свалилось. Это же ненормально, подумайте, для нормального, самого обыкновенного интеллигентного человека, это же все ненормально, если вдуматься. Вы говорите — борьба, что мы борьбу должны сломить, борьбу, войну и прочее. Да кто вам сказал, что это нам под силу, нам, то есть обыкновенным людям? Ведь вся, подумайте, вся природа устроена по-другому. Вся она стоит на борьбе, на разъединении, на том, что сильный побеждает слабого. Уберите вы этот закон, этот закон жадности жизни — и ничего не останется, абсолютно ничего, жить будет ни к чему. Поверьте, всмотритесь хотя бы в себя, и вы поймете, что живете вы из-за жадности. Из-за страсти к жизни, из-за подлинной страсти. Из-за того, что он захочет слабейшего съесть и растоптать. Там все, все на противоположности построено. И тут появляется это равенство, эта противоестественность. Она же противоречит всему, всему живому. Она идет против всего природного мира. И почему, почему оно должно появляться, почему оно должно развиваться и в конце концов победить? И вот оно начинается, это ваше равенство, и все идет сикось-накось. Сначала убийство. Потому что нет естественной регуляции, потому что все балансы нарушены, потому что старые сдерживающие центры сломаны. А новых-то нет. А после убийства отсутствие хоть какого-то приличного управления свободы. Вы понимаете, что в древнем Риме, в Сенате было больше свободы, вы это понимаете, не говоря уже про Николая Второго? Вот ведь в чем парадокс! И однако, несмотря на все это, эта махина движется, захватывает миллионы людей, год за годом завоевывает все новые и новые пространства. Это же противоестественно, это, если хотите, антинаучно. Это болезнь. Да, наше общество — сейчас нужно признать это открыто — тяжело больно. И оно должно найти в себе силы исцелиться. И при всем при этом все связи нарушили, лучшую часть нации уничтожили — и это естественно, она бы протестовала против этого нового грядущего варварства, она бы с научных позиций выдвинула бы свои контрдоводы, это в условиях демократии. А вместо этого, да что там и говорить.
Валериан Федорович, казалось, готов был совершенно искренне расплакаться. Чувствовалось, что то, что он говорил, было совершенно искренне, и с его точки зрения было полной и неоспоримой правдой, такой ясной, что не замечать ее было невозможно и глупо.
— Мы новый, новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем, — пропел тихо Лаван. — Вы хотите, чтобы я ответил на ваши вопросы? — сказал он.
— Да, если возможно!
— Попытаюсь. На один я уже почти ответил. Вы говорили про природу, что там этого нет, ни равенства, ни братства, но почему этого не может быть, если там этого нет? И потом, мы хотели построить новый, именно новый мир, по-настоящему, по-большому новый. Такой, которого не было. И идея этого нового мира не случайно зародилась именно в России, может быть, вся история России сводилась к тому, чтобы зародилась эта идея, именно практически, а не теоретически зародилась, и тут свои тайны есть и свои особенности. Я сейчас не буду об этом, слишком особый разговор. И долгий, тут не один вечер нужен. И эта идея была самой популярной общественной идеей в России девятнадцатого века, все, буквально все было ею пропитано, каждое заметное общественное течение будто бы прикидывало, отрабатывало в себе будущие возможности этой идеи. От Чернышевского до Петрашевского, от Герцена до Достоевского и даже до Толстого. Это все, поверьте, все в одном русле, не в том, что они во всем были согласны, а в том, что все они, все крупные русские мыслители того времени — от художника до публициста, от гения до среднего писателя — на самом-то деле, если посмотреть издалека, из нашего далека, откуда многое лучше видится, примерялись к строительству этого мира, смотрели, каков он будет, иногда даже и довольно часто критиковали его, но все они, по-настоящему большие, чувствовали, что Россия должна родить нечто новое. Нечто великое. Вот ведь в чем дело. Так что ваши, Валериан Федорович, попытки представить новый мир как нечто свалившееся нам на нашу бедную голову — отчего та немедленно заболела — это неправда, это не соответствует действительности. Новый мир — это исторический процесс, и противостоять ему трудно. А критиковать его просто, особенно ничего не построив. Все новое просто критиковать. Особенно если оно не развито, особенно если оно только-только появляется на свет и не ясно, что это еще вообще. И если бы этот мир не интересовал абсолютное большинство людей, и если бы он не был у них в душах их, в сердцах их, он никогда бы не пришел и тем более не победил. Но вот откуда он в душах их — вот где подлинная загадка, и не социальная, а вечная, та, о которой мы говорили. Вскользь. О вечном — вскользь.
