— Браво! — сказал Майков. — Как хорошо вы говорите, Павел Николаевич, я бы никогда ничего такого не мог сказать. Просто браво.
— И действительно, нам не по силам с ним тягаться, с этим миром, — продолжал Лаван, — он все равно разовьется и будет обязательно развиваться. Но сам процесс этого развития для меня совершенно загадочен, и чем больше я всматриваюсь в него, тем загадочнее он становится. Но об этом не сейчас. Здесь есть, в этом строительстве, желание абсолютной новизны, то есть такой новизны, которой нигде во Вселенной не было, и за это желание, за одну эту попытку желания многое может проститься…
— И кровь? — сказала Наталия Александровна.
— Кровь всегда была больным вопросом, и кровь для меня не меньшая загадка, чем сам этот новый образ нового, невиданного мира. Поверьте, тут все не так просто, тут много неясного, и не так все, как думается, тут какой-то закон высшей справедливости, потому что, если же нет этого закона, то и жизнь не имеет права быть! Тут холодно все и взвешено на каких-то чужих, почти что неземных весах.
— Вы мистик, — сказала Екатерина Ивановна.
— Нет, любезная Екатерина Ивановна, я не мистик, я уже твердо представился как подлинный материалист. Вот в чем ведь парадокс! Но подлинный материалист не меньшая загадка, чем мистик, но это также уже совершенно отдельный факт и отдельная тема для разговора. Мы, товарищи, просто не думаем о совершенно простых вещах. А в них ведь все дело. Они привычные, а копнешь — такого нароешь, что…
— И не рад, что копнул, — вставил Валериан Федорович.
— Абсолютно точно изволили выразиться, — сказал Лаван. — Не рад.
— Сколько я вас знаю, — сказал Валериан Федорович, — я все одному удивляюсь, — на какой вы позиции стоите?
— А ни на какой, — сказал Лаван, — говорю, что думаю, что душа велит, вот и вся моя позиция, а если стоять на позиции, то это уже догма, это уже окостенение, а я не люблю окостенения. Оно — уже почти что и смерть. А зачем торопиться в могилу? Рождение этого нового мира полно загадок. Вот чем нужно бы заниматься, а не пустой критикой. Все равно тут ничего уже не поделаешь. И все равно мир-то уже построен, как-никак, худо-бедно. И будет строиться. А если вы спросите, на каких основаниях, то я вам скажу, что на научных и на вере. Именно на вере в то, что он будет, без веры тут нельзя, в вере есть признание хода истории, чего-то более сильного и могучего, чем мы, какого-то закона.
— Не очень ли зыбкое основание? — сказал Валериан Федорович.
— Может быть, оно и зыбкое, — возразил Лаван, — но только такое, что на нем мир держится. И держался на этом слабом и очень зыбком. Это один из тех вечных законов, о которых мы еще недавно говорили.
— Так уйдет вера — и ничего не останется, — сказал Валериан Федорович. — И все, и баста? И мир ваш закончится?
— Не знаю, кто знает? — сказал Лаван.
— Не убедили вы меня, Павел Николаевич. С разных сторон мы с вами смотрим на вещи, — сказал Валериан Федорович. — Я не могу с вами согласиться. Никакой новый мир ничего оправдать не может, если на то пошло, то всегда где-то строился какой-то новый мир. Нет, нет и еще раз — нет!
— Ну хорошо, пусть это все так, — сказала Наталия Александровна. — Пусть мы строим новый мир, пусть неизбежны жертвы и так далее, пусть даже мы эти жертвы, пусть наша свобода нас, интеллигентов, приносит в эту жертву, но раз это нужно для всеобщего счастья, для этого мира, который принесет всем благо, я согласна. Что такое перед этим мое Я, или его свобода, или свобода десяти человек, десяти тысяч и большего количества людей? Ноль. Правда? Но вот мы его построили. Он силен, этот мир. Он уже всем обеспечил нас. Мы верим в него. Мы все счастливы. Укрепившись, он дал свободу, наконец, которая уже почти и не нужна, потому что свобода нужна при борьбе, а там и борьбы никакой уже почти и не будет. Хорошо, пусть все так, как вы говорите. И равенство будет, и братство, и радость, и не будет несчастных, ну хорошо, и будут счастливы. Но зачем тогда мы будем жить, зачем, какова будет цель наша? Не хотите ли вы сказать, что человек удовлетворится одной этой сытой и покойной жизнью, когда все будет, когда ему, может, и не так много надо, и будет счастлив ею одной? Пусть и любовь будет у него в изобилии и избытке, пусть, и все? Зачем же жить, зачем идти дальше, каковы будут дальнейшие зияющие цели? Кто и как ответит уже на этот роковой вопрос? Вопрос не такой уж праздный. Вот он живет, он растет, этот маленький человек, потом он счастлив, доволен и потому ему надо умирать. Зачем он жил, зачем ему умирать, что будет потом, кто разрешит эту вечную уже несправедливость? Кто?! Это уже несправедливость не людская, а всеобщая, даже, можно сказать, Вселенская. Несправедливость жизни. То, что человек в ней игрушка. Нечто играет им, и он подчиняется этой завистливой и простой для кого-то игре. Но для чего, для чего, для какой цели? Не чувствуете ли вы тут в себе какого-то томительного и страшного провала, некоего вопроса хотя бы?
— Вопрос есть, — сказал Майков.
— Да, он есть, — согласился Лаван.
