— Так как же быть? — сказал Майков. — Вопрос есть, значит, есть нечто, требующее ответа, значит, есть некая, хотя бы логическая, вопросная незавершенность жизни. Так ведь? А вы — апофеоз счастья, венец радости. Это все слабо, это все наивно. Жизнь сама по себе трагедия, самая большая несправедливость в мире. Самая гигантская. Вот ведь в чем правда. И в нас есть неприятие этой несправедливости, в каждой клеточке нашей. И что там любовь. Мы ведь и вечной жизни хотим, мы ведь, каждое человеческое существо, всевластия хотим, хотя бы над собой одним, и без этого мы не можем быть счастливы. Вы в себе-то покопайтесь. И ваша производительность труда ничто перед этим одним желанием. Ноль. Пустота. Ничтожество. Мы ведь самое жизнь, самое законы ее отрицать начнем в своем поиске, в создании своей собственной гармонии, мы ведь в конечном итоге-то именно на это замахиваемся. А где тут разрешения, где тут вопросы? Был Бог, отняли. Была душа — оказалась материя. Да спрошу я вас всех, согласны ли вы, что душа и материя — одно и то же, кто же из вас согласится? По-честному?
Наступило некоторое неожиданное замешательство. Даже Лаван, видимо, не ожидал, что разговор примет такой резко неожиданный оборот и уйдет уже в полную вечность. Болдин сидел на диване и напевал некий заунывный мотив. Он был уже совсем пьян и не понимал, очевидно, о чем шел спор.
Молчание затянулось поразительно долго. До неприличия.
— Да, никто не согласится, — продолжил Майков, — никто. Это кощунство. А Бога отняли? А Бог-то есть! Только в нем и может быть цель, только в самой сильной вере в него, в то, что он справедлив. Только когда он есть — мир единое целое! А когда нет его — он хаос, кровь и смерть, а при Боге и смерти-то нет. Заманчиво как! А есть только прекрасная жизнь. Все беды наши сейчас от того, что мы в него веру потеряли. Я вам скажу, что все, все, если подумать, сходится к тому, что Он есть, и мы есть, и новый мир есть, потому что Он есть. Только нужно верить. Вера — основа мира, только не та, о которой мы говорили, Павел Николаевич, а другая, настоящая вера, в Него!
— Вы понимаете, что если вы в вечное счастье, в вечную радость, в искупление там верите, — сказал Лаван, — то есть на том свете, то тут этого уже быть не может, потому что если это тут будет, то там этого и не будет, тогда всякие грани пропадут — всякие препоны. Если там есть всемогущество, то тут его уже нет, если тут есть — то там нет. Тут не может быть единства, что и Тут, и Там. За гранью. Тогда вы одновременно Тут отрицаете. И еще, я думаю, вы о некоторых вещах тут не размышляли. Вы просто открыли Бога.
— Именно, именно открыл, — сказал Майков, — а об этом, о том, что вы говорили, я и не раздумывал, это мне, по правде сказать, сейчас совершенно безразлично. Я не думаю, что это имеет значение. Главное — есть ли Он, или нет Его?! Вот в чем самое главное значение. Если Он есть, то и смерть, и жизнь, и то, что есть множество разделенных существ, то все тогда оправдается, все тогда получит смысл свой неприкосновенный, такой смысл, против которого никто возразить и не сумеет, а если нет — тогда и жизни не должно быть, тогда жизнь не имеет права на существование. Вот в чем вопрос. Я тогда просто не захочу жить. Вот я о чем думаю. И я, знаете, я последнее время по-настоящему счастлив стал. Впервые за последние годы. В детстве я был счастлив — и вот теперь. И все от того, что поверил в Него. Вот что получилось. И счастье это огромное — бесконечное, я чувствую, ему не будет конца, и смерть не сможет его поколебать.
— Я вам, молодой человек, завидую, — сказал Лаван. — Я завидую вашей молодости и вашей вере. Подлинной вере. Так верить не каждый может, это уже о многом мне говорит. Говорит о том, что вы и взаправду — счастливый человек.
— А что касается до того, — сказал Майков, — что на земле может быть вечное счастье, то с этого все и началось, я об этом думал и пришел к выводу, что не только может быть, но и должно, что вечная жизнь также должна быть, иначе будет непримиримое противоречие и непримиримая издевка над нами. Это я думал, с этого многое началось, это когда я умирал…
— А вы умирали? — спросил Лаван.
