— Что вы такое говорите? — сказал вдруг Болдин, который проснулся и будто несколько протрезвел. — Как вы можете такое говорить, да еще про какого-то Бога? Как у вас язык поворачивается? Это в наше время.
Мысль о возможности Бога была особенно неприятна почему-то Болдину. Она сейчас вызывала у него почти что полное отвращение, и он не хотел даже думать о нем. И говорить ему не хотелось, но то, что Майков как-то вдруг сошел на Бога, что он нежданно переменился и пошел в совершенно неожиданную и ненужную сторону, сейчас взбесило Болдина, и он не мог этого так оставить.
— Какой Бог? — сказал он. — Какой может быть сейчас бог? В двадцатом веке. И то, что вы говорили до этого, мне в высшей степени непонятно и скажу ответственно — неприятно. — Он говорил почти что уже официально, словно бы стоя на трибуне. Ни одна фраза, ни одно слово, которое он произносил, не допускало возражения, оно было отлито в железную форму, законченно и определенно. Он говорил истину.
— Я от вас, — говорил он, — Владимир Глебович, не ожидал такого, таких слов, такого поворота событий. Как же буду докладывать? Что же вы, сектант какой, или монах? Почему это случилось? Я думал, что с вами все наладилось, что мы будем работать дальше вместе, а вы выступаете почти с нелояльными речами.
— Но сейчас гласность, — сказал Валериан Федорович.
— Причем тут гласность, — отрезал Болдин. — Я знаю, что я говорю. То, что вы говорили, меня не волнует, или волнует очень мало, но что товарищ Майков позволил себе сказать — это меня волнует. Потому что от этого зависит наша с ним работа. Дальнейшая практическая и важная работа. — Было видно, что Болдин заметно волновался и что хмель слетел с него. Он говорил о чем-то очень серьезном для себя и для Майкова, о чем-то официальном, с чем шутки плохи. О чем-то таком, на чем, быть может, держалась сама жизнь и деятельность товарища Болдина.
— Я с вами решительно не согласен, — сказал он. — Я глубоко убежден, что мы придем к тому, к чему стремимся, придем просто, без лишних слов, и славословия, и рассуждений, придем без вашего Бога, потому что мы поняли, в чем правда и в чем будущее человечества. Об этом сегодня, на мой взгляд, даже и спорить смешно, потому что это давно научно доказано, и нет нужды возвращаться к этому еще и еще. Да, мы ищем пути, да, мы экспериментируем, да, мы совершали ошибки и не боимся сознаться в этом публично, но наш путь правилен, он единственно возможен — это то, в чем я никогда не сомневался.
Болдин говорил это громко и значительно. Он говорил это, почти не выверяя слов.
Они по привычке выверялись у него сами.
И получалось неплохо. Даже хорошо.
Но когда он говорил это, он видел совершенно иное, иные образы витали перед его глазами.
Он видел бескрайнюю равнину и лес, покрытый желтыми листьями и полуопавший. Он видел мокрую землю.
Он видел большие белые церкви. Которые сидели около озера, как коробы. Старинные. Странные.
Он видел лицо какой-то женщины и еще почему-то ребенка. И его глаза. И это лицо, и эти глаза мешали ему говорить.
Он, не договорив, вдруг сел на диван, махнул чему-то рукой и налил себе еще стакан коньяку. Выпил.
Все молчали.
После этих неожиданных слов Болдина, который разве что не сказал, что мы придем к всеобщей победе и прочее, хорошо всем известное, гости почувствовали, что пора расходиться. Можно было еще говорить многое, но только зачем, и так уже было сказано достаточно.
Майков и Екатерина Ивановна стали провожать гостей. Лаван перед уходом задержался на несколько минут.
Он еще пил чай.
— Был рад с вами познакомиться, — сказал он Майкову. — Приходите как-нибудь ко мне. Посидим, поговорим, такие разговоры не для общества, их нужно вести с глазу на глаз. Тогда только можно получить удовольствие. Мне очень понравилось, как вы говорили, — сказал он.
— О чем же? — спросил Майков.
— О Боге. Мне очень понравилось, вам, наверное, тяжело жить? — спросил он.
— Сейчас нет, — сказал Майков, — раньше было тяжело. Очень даже тяжело.
— Многим сейчас тяжело, — сказал Лаван, — особенно людям с душой, хотя им, впрочем, всегда было тяжело. Многие сейчас уже не ищут ответов на те вопросы, на которые ищете вы, считают это ненужным и бесполезным. Сейчас нет таких поисков. И это жаль. Многое, что сейчас творится плохого в жизни, — может быть, и от этого. Заходите, заходите, я вас очень прошу — У Екатерины Ивановны есть мой телефон, мы с ней давние друзья.
— Обязательно зайду, — сказал Майков.
— Обещаете?
— Обещаю.
