Их глаза встретились, и то единство, которое уже наблюдалось Майковым ранее, воссоздалось между ними. Оно возникло как невидимая сфера. Оно вновь как бы соединило их.
— Очень рад вас видеть, — произнес Лаван.
— Я тоже рад, — сказал Майков, — я вам как-то звонил, но вас не было, я очень хотел с вами увидеться.
— Ну вот и увиделись. Если хотите, если у вас есть время, то зайдемте ко мне на чашку чая. Я живу недалеко.
— Очень буду рад, — сказал Майков. — Я уже закончил работу, а время у меня есть. У меня много времени, очень много.
— Будем пить чай до ночи, — сказал Лаван.
Лаван жил в каком-то старом переулке, который спрятался совсем недалеко от майковской мастерской. Майков никогда не бывал в этом переулке. Вверху, в самом начале переулка, была полуразрушенная церковь. Сам же переулок состоял в основном из двух — и трехэтажных домов самого разного возраста. Были тут дома и начала века, все выложенные какой-то керамической плиткой и покрытые изразцами, на которых изображались нежные, розово-голубые цветы, были и постарше — века восемнадцатого, видимо, ранее тут была какая-то усадьба, и дома сохранились от нее, потому что за ними были развалины фонтана и мраморная скульптура. Белая и ясная. Позже, когда Владимир Глебович вспоминал свой первый приход к Павлу Николаевичу, он удивлялся еще тому, что так хорошо запомнил картину этого переулка. Картину пробивающейся весенней городской жизни.
Белье трепещет на веревках.
Статуя.
Белая.
Развалины старого дома.
Грустно.
От весны.
От весны ему часто бывало грустно.
Вот они уже в комнате.
Чай.
— Рад этой встрече, — сказал Лаван. — Хотелось поговорить с вами. Вы тронули меня. То, что вы говорили очень искренно. Очень. Вы не боитесь говорить прямо свое мнение. У вас есть свое мнение. Они же там говорили стереотипы. Вы на это не обращайте внимания. Стереотипы ведь разные бывают, вот сейчас появился интеллигентский стереотип. Всеотрицания. Он, собственно, всегда был. Это своего рода болезнь. Но ведь все они говорят, как правило, чужие мысли. И не мысли ими движут, а даже настроения. Иногда и сварливость.
— Я обязан был понять, что это такое, что я пишу — сейчас я уже знаю, что я не обязан был, что я могу и даже должен писать то, что я не знаю, и только тогда, когда я буду писать то, что я не знаю, это будет то, что нужно, то, чему я потом буду рад, но тогда я еще не понимал этого.
— И вы решили понять?
— Да. Я мучился, я строил всевозможные гипотезы, но кто-то больший, кто-то сильный и значительный все время останавливал меня. Я тогда, наверное, впервые понял, что во мне есть этот кто-то, кто сильнее меня. Больше меня.
— Интересно…
— Но все равно я не мог понять, что происходит со мною. Я был близок к помешательству. Но я шел дальше. Одновременно я продолжал работать.
— И правильно делали. Работать нужно всегда.
— Возможно, но не в этом дело. Дело в том, что истина, та истина, в которую я тогда верил, единственная и непогрешимая, ускользала от меня. Все далее и далее. Видения оставались. Они сводили меня с ума. Так способна свести с ума красота женщины, которую вы любите, но которая не любит вас.
— Когда я слушаю вас, — сказал Лаван, — я вспоминаю свою молодость. Свои поиски. Мне все это близко. Я тоже через это прошел. Это не просто. Эти ответы на эти вопросы. Они овладевают вами, и вам кажется, что они будут овладевать вами вечно, но это проходит, потом другие вопросы, другие ответы. И жизнь идет своим чередом.
— Я не хочу, чтобы это проходило, я живу этим, — сказал Майков.
— Дай бог, чтобы вы жили этим всю свою жизнь, это дало бы вам опору в жизни, настоящую опору, только сможете ли вы жить этим?
— Я думаю, что смогу.
— Дай-то Бог… Я завидую вам, вашей молодости и вашей вере. Вы надеетесь, вы ждете. Ищете.
— Именно ищу, но почему-то я все время ищу не вне, а внутри себя, я смотрю в себя, и это доставляет мне наслаждение, потому что там я вижу нечто более важное, чем то, что бы я увидел во внешней жизни, там, право, бывают прекрасные картины, и я хочу их зарисовать.
— Вы хотите их зарисовать, значит и внешняя жизнь вас волнует, в вас есть и потребность внешней жизни, так что вы не совсем правы, когда говорите, что вас интересует только внутренняя жизнь. А то, что открытия свершаются внутри вас, то, что вы наблюдаете через себя, так ведь это прекрасно, нет ничего более прекрасного, чем ощущение открывания нового, невиданного еще мира.
Вы говорили серьезно, от души. Вы, видимо, можете серьезно жить. Это редкая способность. Особенно сейчас. Расскажите мне о себе?
— Я художник. Вернее, был художник, сейчас я уже не считаю себя художником.
— Отчего?
— Да как вам сказать, в таких случаях говорят, что это кризис, а в моем случае вообще я бы ничего не говорил. Вы, наверное, слышали, что я писал абстрактные картины?
— Да. Выставка была?
— Была. Только меня эти картины мучили. Картина способна мучить художника, как живое существо.
— Понимаю. Я в молодости занимался живописью.
— Вы?
— Да. И довольно долго.
