— Свет, он словно шел откуда-то изнутри меня, из моего сознания. Он был ровный. Я не могу забыть его. И как только я увидел его, этот ровный, розовый свет, который шел откуда-то из глубины моего Я, все картины мои, все абстрактные картины исчезли. И я еще увидел, как во мне создалось словно бы живое существо, оно не было похоже ни на что, оно было совершенно новое. Совершенно. Возможно, оно было создано и по иным принципам, именно, по иным принципам, по тем принципам, которых нет у нас тут, но они есть где-то внутри нас, внутри нашего сознания. Это существо, которое раньше было абстрактной, быть может, картиной, стало живым, стало совершенно реальным. Это было чудо. Самое реальное чудо.
— Поразительно, — сказал Лаван.
— Что поразительно?
— Нет, не то, что вы увидели свет, а совсем другое, я вам потом скажу, а пока, пожалуйста, продолжайте.
— Это, собственно, и все. И после того, как это случилось, я увидел мир совершенно единым, и тогда я понял, что Бог есть.
— Все, что вы рассказали, напомнило мне одну историю, которую я, если вы не будете возражать, расскажу сейчас вам. Эта история касается вас, вернее, она есть ваша родословная.
— Как, моя родословная?
— Очень просто — ваша родословная. Ведь вы Владимир Глебович Майков. Сын Глеба Максимилиановича Майкова, верно?
— Верно.
— И вы, конечно, как и всякий молодой человек, не знаете, что значит ваша фамилия, кто были ваши предки, что ваша фамилия чем-то, может быть, и знаменита уже для России. Что можно проследить предков ваших, и что это для вас же будет подпорой, потому что начали вы свои поиски-то не на голом месте, а уже на проторенном, только не знали этого. И не мудрено не знать. Случилось так, что я когда-то довольно давно перебирал старинные рукописи одного из монастырей. Я в ту пору увлекался старинными рукописями. Сам запах их, старые переплеты с медными застежками, тяжелые, красивые, неправильные по форме… Эти толстенные книги внушали мне благоговение. Восторг. Одним видом своим. Я вчитывался в них, смотрел бумагу, на которой они были написаны, вбирая сам дух их. И тогда-то я и заинтересовался родом Майковых, совершенно случайно, а может быть, и не случайно, потому что меня с некоторых пор интересовали вообще некоторые русские роды, роды, которые поставляли России талантливых людей, меня интересовал сам ход развития таких родов. Были вот Боткины, Герцены, Бакунины, были Толстые. Они давали литераторов, поэтов, давали потом ученых, потом врачей. Причем роды-то развивались неравномерно, то уходя куда-то, в небытие, то снова выплескиваясь. Меня это почему-то интересовало. Тогда-то я и познакомился с вашим родом, но я не знал, что и сейчас есть у него достойный представитель. Так вот, если вам интересно, то я расскажу вам о ваших предках, право, вам будет интересно, поверьте.
— Конечно, конечно. — сказал Майков, кивая головой.
— Хорошо, — сказал Лаван, — давайте подкрепимся еще чаем и тогда приступим.
Они неторопливо, в который раз приступили к церемонии чаепития, которой Лаван, видимо, придавал большое значение.
Неторопливо попив чаю, неторопливость была вообще, видимо, его характерной чертой, Лаван неожиданно поднялся от стола, взял лестницу, стоявшую в углу за кроватью, и подошел к высокому шкафу. Не объясняя своих поступков, Павел Николаевич поднялся по лестнице к самому высшему стеллажу и стал подавать Майкову множество каких-то папок и альбомов. Это были старинные папки с вензелями, тиснениями. В коже. Они возбудили в Майкове томительное любопытство. Сам вид их вдруг отозвался в его сердце трепещущим образом, словно он узнал как-то, что увидит сейчас нечто родное, нечто не чуждое себе, своему Я. Он принимал папки и складывал на круглый стол между чашками и розетками с вареньем.
Закончив вынимать папки и рукописи, Лаван так же неторопливо спустился вниз.
— Вы знаете, — сказал он, — я изменил свое намерение. Лучше вам не слушать меня, а прочитать мои наброски. Это именно наброски, когда-то я собирался писать исторический роман. Собирая к нему материалы, я и заинтересовался вашими предками, то есть родом Майковых. Вот здесь, в этих папках, в этих рукописях есть то, что вы можете прочесть, а при желании и изучить, поскольку все это относится к вашим предкам, а значит, и к вам лично.
Лаван будто считал, что предки накладывают на человека какой-то совершенно определенный отпечаток. Майков тогда еще не понимал этой уверенности, и она была для него внове, но позже, когда он ознакомился с набросками Павла Николаевича, то стал отчасти, а скорее и не отчасти, а целиком, разделять эту уверенность.
Майков с вожделением смотрел на многочисленные альбомы и рукописи.
— Это еще не все, — сказал Лаван, — вот одна книга пятнадцатого столетия.
Он встал, снова подошел к книжному шкафу и достал со второй полки томик в четвертушку листа, в старом кожаном потертом переплете.
