Поэтому и взялся я написать свою недлинную повесть. Как я уже говорил, отец мой был боярского рода и имел многое богатство: поместья, стада, рыбные ловли, леса, озера, реки. Владел он тысячами людей, жизнями их и имуществами. Был он боголюбив и построил многие церкви каменные с росписями. Я же родился тогда, когда богатство его достигло особой значительности, и сам Великий князь бывал его гостем на охотах и часто спрашивал его советов в государственных делах, ибо мудрым был отец мой.
С любовью горячей вспоминаю мать мою. Как сейчас вижу перед собою глаза ее большие и светлые, улыбку добрую, слышу смех ее ласковый.
В детстве был я похожим на отца своего, а в юности стал более походить на мать свою, чем на отца.
Помню хорошо детство свое с малых лет. А иные дни из детства своего помню так, будто прожил их вчера, а не шесть десятков лет назад. И одно чувство, владевшее душой моей, запечатлелось мне особенно. Часто виделось мне, будто становлюсь я легким-легким, и ветер подхватывает мою детскую плоть, как пушинку белую, и овевает меня свежий воздух, и не чувствую я ни рук своих, ни ног, ни тела своего. Становлюсь я прозрачным, и свет пронизывает меня, наполняет, словно сосуд, прибавляются во мне от этого силы, и ощущаю я великий восторг.
Рос я, несмотря на достаток, болезненным и изнеженным, чем огорчал родителей своих. Ведь не было у меня братьев, и готовился отец мой передать мне свои имения.
Лет в четырнадцать приключилась со мной болезнь странная. Заболела голова, словно раскаленный железный обруч сдавил ее. Сердце мое забилось часто, и стал я бесноваться, биться об пол, кричать от страха. Страшно мне стало в низких моих комнатах с маленькими окошками, будто кто сдавил меня, сплющил и не отпускает. Лежал я пять месяцев, как пласт. Священник наш, отец Николай, причастил меня уже в святых тайн, но вскоре воскрес я душой и выздоровел. Болезнь изменила меня, и долго я был грустен и безрадостен. Не мог я спать в доме, потому что боялся я стен и потолка, а мог спать лишь под открытым небом. Стал я иным человеком. Переживал я сию перемену страшно. Все кругом стало пугать меня, и жизнь показалась страшною. К чему жить, если впереди все одно болезнь и смерть?
Замотался я. Предался дурным страстям, вину и разврату. Была у нас крестьянская девушка Анастасия. Попросту — Настя. Очень красива была лицом и телом. Пышноволосая и бледная. Полюбилась мне она, и стал я с ней жить, как с женой своей. И никто не остановил меня, потому что все считали, что так и надо. Вскоре бросил я ее, нашел новую, бросил и эту. Открылось во мне что-то ненасытное и страшное, словно больной зверь раскрыл пасть, и я старался накормить его, а ему было все мало и мало. Но не испытал я от наслаждений радости и покоя. И часто стал вспоминать свои малые годы, чистые и невинные.
Долго мучился я и долго думал. Видел я, что кругом меня все так же живут. Утопают в богатстве и разврате, в оскорблении человека и считают, что так и нужно.
И во время дум этих о своей негодности и гадости мне становилось легче, и чем больше я думал, тем легче мне делалось: ибо все сцепилось во мне в единой муке — и болезнь, и совесть моя. И вот однажды впал я в покой и оцепенение: то ли от усталости, то ли от безнадежности. Отчаялся я познать Бога, ибо нигде не находил его. Но Бог помиловал меня и послал мне видение. Случилось оно не во сне, как бывает, а наяву. Утихли страсти мои, душа успокоилась, и взор мой обратился в душу мою, и сказал мне кто-то: чего испугался ты? Что не находишь добра кругом? Посмотри, сколько красоты в тебе и силы в душе твоей.
И вдруг целый мир открылся мне. Пролетали мимо ангелы, проносились мимо херувимы и серафимы, овевая душу мою огнем и прохладой воздушной. Нечто увеличилось во мне, разрослось и наполнилось смыслом любви. Каждая тварь, каждый человек исполнялись во мне особенного смысла любви, находя в ней свое истинное значение. Ранее я бездушно созерцал их, а ныне, любя, узнавал. Скажу вам — любовь раскрывает мир. Просто, без усилия давалось мне то, над чем иной мучается и ломает голову. И не было конца источнику силы моей. Ощутил я любовь и бесконечность.
И, углубившись, увидел я в себе тихий свет.
И ушел я из дому, и постригся в монастыре под именем Нила.
Старца моего звали Кириллом. Много рассказывали мне о строгости и доброте его. Так оно и оказалось. Был он строг и добр к людям. Устав монастырской жизни у Кирилла был строг, в особенности в отношении имуществ. Игумен Кирилл отрицал имущества. Монахи и монастырь имуществами не владели, хотя и было некоторое общее владение: книги, утварь, — но не было во владении монастырском ни земель, ни рек, ни озер, ни рыбных ловель. Когда-то были они, но братия раздала их бедным.
