Во всемилостивость и праведность, в недостаточность, недорощенность до понимания человеков верил я всегда. Поэтому роптание есть непонимание, но нельзя винить человека в непонимании, если ему еще не дано понять. Понимание есть дар. Раз не подарено, значит, дар еще рано дарить. Всегда мы объясняем добро, говорим, что так и должно быть, всегда же останавливаемся перед злом. Зло не можем вместить в себя, потому как мы дети божьи, и всемогущий вселил в нас крупицу души своей. Зло — человеческое, добро же — от Бога. Это Бог удивляется в нас злу, потому что неведомо оно ему.
Но предположим же, что случится чудо, настанет добро по всей земле, народ смирится с народом, исчезнут болезни, голод, повсюду воцарится радость жизни, любви, соединения. Не будет тогда большего счастья, чем любовь к ближнему своему. Но и тут останется смерть, страшная не болью, даже не мучением, а несправедливостью своей, потому что посещает она одинаково разных людей, и достойных, и не достойных ее, добрых и злых. И в то время должен будет смириться перед смертью человек. Самое великое смирение — перед смертью. Достигнувший его познает рай, ибо смирение — понимание тайн смертных. Всю жизнь свою видел я смерть и нашел покой и счастье свое в смирении. С любопытством и в тиши жду кончины своей, искренне говорю вам — мучит меня перед смертью моей не страх, а любопытство.
Знаю, что непонятны и диковинны покажутся вам чувства мои — но истину говорю вам. Поэтому говорю вам — блажен, кто с детских лет имеет память смертную и помышляет о смерти. Это облагораживает душу очищением и грустью. Память о смерти есть дар божий, дается он избранным. Берегите его, дети мои. От него многие благодетели в жизни проистекают. Ибо в конце своей жизни увидишь созданную красоту нашу безобразну и бесславну, не имущую видения.
Хочу повторить и еще. Помня о смерти, никогда не унывай в жизни, люби ее как можешь, всей душой, всем сердцем. Есть люди, живущие по-разному. Иным жизнь — наслаждение, другим — мучение: те всякую несправедливость жизненную в сердце своем носят, и жизнь для них — укол сердечный, боль великая. И скажу тут — живи каждый, как предназначено. Потому нужны как боль, так и радость.
О главном. Но увидев многий блеск жизни, красоту, богатство, счастье, радости, испытав блаженство, помни о душе своей, которая заключена в тебе, как в сосуде. Она больше радости, богатства, блаженства. Твоя душа включает в себя и тебя, и весь мир, потому что она больше всего на свете. Обратив свой взор в глубину души своей, найдешь там иной свет и иную жизнь, увидишь, как рождается мир земной, пронаблюдаешь за путями света небесного, поймешь тайны, обычно скрытые.
О сем хотел поведать я, пустынник скитский, старец Нил, живущий в одиночестве мысленном и покое».
На этих словах и кончаются записки Сполева-Майкова, далекого предка Владимира Глебовича.
Старец умер.
Оставил устав.
Описания розового света.
Что навело Майкова на поразительные размышления.
Что показало ему, что он вообще-то не самый первый, кто увидел свет в себе и занялся поисками смысла жизни.
Умер старец и оставил тоненькую ниточку.
Если бы не оставил, зачем же о нем говорить-то?
Тогда бы он к Майкову никакого отношения не имел.
Хотя имел бы.
Но не родственное.
А другое.
Но старец оставил все же ниточку.
Дело-то все в том, что был у старца сын.
Как?
У монаха?
Да. У него. Но не у монаха, а у человека, когда Сполев-Майков жил еще в миру, был молод, тогда и был у него сын. Он того и не отрицал…
Грешен, говорил.
Очень грешен.
О сем сыне и пойдет речь. И о нем вычитал Майков в лавановских фолиантах.
Ученик, или даже, если верить не вполне обоснованным слухам, сын Нила Сполева, Глеб по прозванию Майков родился в бедности, граничащей с нищетой, но уже при жизни старца у него появились высокие покровители. Боярского рода. Может быть, случились эти покровители по предполагаемой близости к аскетическому и мудрому старцу, а то и по предполагаемому родству с ним.
Известно было, что Майков был любимейшим учеником знаменитого старца, что он как-то удивительно для его юных лет усвоил сложное и разнообразное учение созерцательности и нестяжательства, в связи с этим от него ожидали необыкновенных подвигов и наиболее ясного выражения учения, которое, несмотря на многие слова и повести, написанные сторонниками Нила, так до конца ясно и не выразилось и ждало своего часа. Ждали также, что юноша тоже поступит в монахи, станет скитником и поселится в особенно жестоких условиях, приняв обет молчания, постничества и созерцательности. Но не тут-то было. Все получилось не так, вернее, не то что не так, а не так сразу, потому что юноша, будто руководствуясь направлением великого старца, не пошел по иноческому пути.
