Как выяснил Владимир Глебович, Афанасий Борисович Майков был славянофил, но не совсем традиционный; и даже весьма оригинальный. Такой, что многие славянофилы его не признавали вовсе, а иные поговаривали, что такое славянофильство, как у Майкова, — хуже самого заскорузлого западничества и что, мол, гнать надо Майкова и не печатать у славянофилов. Так в конце концов и получилось — у славянофилов в «Руси» майковские статьи печатать-таки перестали, да постепенно он сам их и писать перестал, считая вообще журнальные статейки делом пустым и малонужным. Майков весь ударился в какое-то проповедничество, считая, что устное слово гораздо лучше будоражит умы и доходит до людей, особенно такое необычное слово, как его собственное. Владимир Глебович нашел в архивах Майкова записки, проекты выступлений и множество заметок, набросанных на обрывках бумаги, с датами этих выступлений. Видимо, на этих обрывках писал Майков приходившие к нему мысли всюду: в поезде, в санях, при прогулке или же за письменным столом. Таких клочков нашлось до тысячи, Владимир Глебович рассортировал их и некоторые, наиболее любопытные, перепечатал и выклеил, но, конечно, не во временном порядке, а по интересности мыслей, в них высказанных. Выклеивал он не традиционно славянофильские идеи, а те, которые уходили подальше славянофильских: в далекое будущее, к правнукам, к нему, Владимиру Глебовичу, потому что сам он с любопытством заметил, что иные из мыслей, которые он считал исконно своими, оказались на самом деле похожими на мысли Афанасия Борисовича. На каждом клочочке был такой маленький заголовочек, не всегда удачный, но Майков сохранил заголовочки, под ними он и выписал тезисы Афанасия Борисовича. Он так и называл записки — тезисами.
Даже наши западники, наши естественники и социалисты, наши научники, они все не европейцы, они нечто иное. Нравственный идеал волнует их не меньше. Их западность — подчинительна, она служит интересам иным, пока скрытым и от них самих, но это не просто просвещение и познание материи. Это революция. Во имя чего? Вот вопрос.
Нужно жить, просто раскрыв душу свою, душа подскажет. Не умствуй. Ума нет — есть материя. А в материи — душа. Она бьется…
Как в человеке, в народе есть нечто большее, чего он не знает. Есть в нем пока не выраженные стороны. Те стороны, которые таятся до поры до времени. Иногда проскользнут, выразятся где-то: в бунте, в песне, в сказке, как мечта, как тайное желание, а после умолкнут до поры до времени. Иногда им суждено воплотиться, иногда же нет.
Народ как существо, как живое целое. «Мир» — не даром вышло такое слово. Мир — это братство, равенство, равенство всех клеточек существа народа друг перед другом. Это артель. Вот когда выйдет, выявится мировая артель со всеобщим трудом и братством, тогда-то будет счастье! А народ уже давно живет миром — надо только помочь выявиться этому миру. Как поможешь?
Во главе такого существа стоит царь. Только кажется, что он самовластен. Это не так. Он следит, он вынужден смотреть за поворотами тела — народа, повернется тело, и царь туда, он подневолен… им вертеть можно. Куда он без тела?
Когда голова отрывается от тела, получается опричнина. Опричнина — это новое маленькое тело, которое погоняет большое, оно устроено иначе, чем большое, оно злее и беспощаднее. Двойник народный. Выродок. Нарушается целое, но затем восстанавливается вновь. Так надо.
Демократия. Свобода слова. Это приспособление к жизни. Жизнь, мол, ушла вперед, а мы отстали. Голова отстала, нужно ей напомнить — вот смысл демократии. Скорее за жизнью. Но всегда ли нужно за жизнь, всегда ли?
Создание опричнины — это творчество, творчество человеком — Грозным — новых законов для народа, творчество нового существа из отбросов народных. Творчество с целями. Что, мол, главное тело — народ согнуть надо, а сил не хватает, вот и получается, что нужна опричнина. Единение раздроблением. Страшно иногда, страшно мне бывает. Лучше не отгадывать тайн истории, слишком разумно в ней неразумное, слишком. Смутное — пронзительно ясно.
Помню, встретил я человека в деревне, не так чтобы пожилого очень. Лицо у него измученное и нежное. Разговорились. Он мне говорит: «Делится Россия, поделится, и новая жизнь будет. Поделится и помирится». Да, именно поделится и помирится. Это ради Нового!
И когда пройдут столетия, когда свершатся революции, когда человек станет свободен так, как он не был свободен никогда за все время истории своей, тогда соединятся вокруг России другие народы, сплотятся, увидев в ней свет и справедливость, и поглотят ее, и уйдет наш народ жертвой, великой жертвой за свободу и счастье.
Владимиру Глебовичу стало известно, что у Афанасия Борисовича Майкова был сын Сергей Афанасьевич, который, как и отец его, в сущности, оказался мечтателем и романтиком.
