Иными словами — был молодой Майков многослоен, и слои боролись в душе его, и какой выйдет победителем, было неизвестно. То ли верх возьмет блестящий карьерист, то ли юродивый (еще учась в корпусе, Максимилиан заявил отцу, что уходит в монахи, и Сергею Сергеевичу с огромным трудом удалось разубедить его, и то лишь после того, как он поехал вслед за сыном в монастырь), то ли исследователь (он имел сильные способности к естественным наукам), а то ли так — ни то ни се? В общем, ждал Сергей Сергеевич от своего сына больших неожиданностей. И дождался. Такое было время. Сергей Сергеевич так и говорил, что такое сейчас время — страшное, и не по нам оно ударит, а больше по детям нашим.
Действительно, это было пошатнувшееся время, когда дети уходили от отцов в революцию, в террор, когда рвались кровные связи, и переворачивалась жизнь, когда забросили Бога и ощутили в себе проблески нового мира, который наполнял человеческие души, освещая неведомое будущее заманчивостью земного рая и всеобщего счастья.
Это было время, когда кто-то большой и сильный поворачивал жизнь, и то, что раньше было хорошо, становилось плохо, что плохо — хорошо. Словно рождались новые законы жизни и делали плохое хорошим, а хорошее — плохим, возможно, это они убивали Бога и возрождали Человека, развязывая его руки для дел, конечное значение которых было от него зачем-то скрыто. Этот кто-то где-то отпускал зажимы, и свежая, новая кровь горячила уставшие жилы: новые безумные желания томили мозг, и открывалась бездна, которую предстояло заполнить новыми свершениями. Люди перестали говорить о добродетели и Боге, стали говорить о смерти, жизни, ненависти, любви, борьбе за справедливость.
Так вот. Однажды рано утром дворник (Сергей Сергеевич запомнил его узкоглазое бледное лицо) принес его сына всего в крови. Кровавая шинель его заскорузла и замерзла, и кровь оттаяв в теплом зале майковского дома, покрывала бурыми пятнами свеженатертый, пахнущий золотым воском, блестящий паркет.
Молодой Майков выстрелил себе в грудь из револьвера и пролежал на улице несколько часов. При нем нашли записку, в которой он сообщал, что решил уйти из жизни добровольно и далее все в том же духе. Рана не была смертельной, и Майкова направили в один из лучших госпиталей, скрыв, что он сам стрелялся, и приписав рану несчастному случаю.
Оказалось, что за несколько дней до покушения Майкова на жизнь свою, одного из его друзей, некоего Панина, арестовали и судили военно-полевым судом, приговорив к повешению за участие в деятельности террористических обществ.
Позже, когда Максимилиан уже выздоровел, за приговором потянулись следствия по выяснению возможных связей Панина, и начались новые аресты, в том числе была арестована некая Ирина Алексеевна Верисова, молодая дама, в которую будто бы был влюблен Максимилиан Сергеевич. К этому моменту Майков уже выздоровел и снова находился в корпусе. Как только он узнал об аресте Верисовой, так в тот же день подал прошение об увольнении из корпуса и, не дожидаясь ответа на него, неожиданно для своих родных и товарищей исчез. Безвестное его отсутствие продолжалось около полугода, потом же Сергей Сергеевич получил о своем сыне неожиданное известие. Один из террористов, арестованный по делу покушения на одесского генерал-губернатора и не выдержавший допросов, среди имен своих сообщников назвал и Майкова, который, по его словам, уже несколько лет состоял в партии. Сергей Сергеевич, получив это известие, попытался найти своего сына и после больших поисков нашел.
Между ними состоялось решительное объяснение, во время которого, говорят, молодой Майков только молчал, не возражая отцу и не отстаивая своей позиции. Помолчав, он повернулся и ушел, так и не сказав отцу своему ни одного слова.
В бумагах Владимир Глебович обнаружил отрывки из дневников Максимилиана Сергеевича.
Вчера вечером я приехал в N… Город все тот же, он такой, каким я любил его, когда в детстве приезжал сюда. Здесь у моря у нас была дача, вернее, она есть и сейчас — большой, светлый, пустой дом. Пустой, потому что некому ездить в него: отец болен, а мать моя уже умерла. Я смотрю на кружевные старинные соборы, на театр, где когда-то видел балет, слушаю шум моря и отдыхаю всем своим телом, каждой клеточкой, потому что так надо, потому что скоро мне предстоит трудная, может, последняя работа.
Я не говорю здесь по-русски, по паспорту я немецкий подданный: фон Штраух. Трудно не говорить по-русски, но сейчас это нужно.
Дом, где живет губернатор, очень старый, толстые стены, высокая витая ограда, множество военных и шпионов, нечего и думать, чтобы взорвать дом, взрывчатки очень мало…
