Известно, что восьмой Майков — Сергей Афанасьевич — вывел целую обширную идею. Он сформулировал ее в статье, которая была написана в 70-х годах, не была опубликована, но на которую ссылались различные авторы, заинтересованные майковской идеей и прочитавшие статью в списках.
Майковская мысль не была сложна, но была широка и в основном устремлена в будущее. Вообще, вы уже, верно, заметили, что большинство из Майковых думали скорее о будущем или о прошлом, а вовсе не о настоящем, которое упускалось как некая очевидность.
Майков увлекся идеей богочеловечества. Но богочеловечество-то богочеловечеством, а что собственно, из него следует — этот вопрос интересовал нашего героя в особенности. Он считал, что в новое время человек как бы сольется с Богом, он получит возможность некоего сверхтворчества и станет созидать чуть ли не сами законы бытия.
Но больше всего он опасался, чтобы человечество, увидевшее в себе Бога, не забыло бы про него, не отбросило его (я здесь говорю не о прежнем Боге, а о том Боге, которого вы можете назвать как угодно: совесть, честь, любовь, равенство, ибо это и Бог — одно), снова смутившись рациональными радостями, и не утопло бы в крови своих ближних. От одной мысли об этом мне делается страшно. Потому что мы, наконец, теряем узы и обретаем свободу. Но готовы ли мы к ней, этой свободе? Нужна ли она? Вот вопросы, которые теорией, быть может, и не разрешить. А раз не разрешить, значит… эксперимент. Великий эксперимент грядущих лет.
«Как он пойдет, как он начнется? — писал Майков. — Мы все смотрим в ожидании на него, как на реторту химика, вот-вот готовую взорваться и дать новое мироздание.
Так тише, вслушайтесь в себя, он начинается, он уже начался…
И в отдалении грядущих тысячелетий я вижу его результаты, свободное, прекрасное человечество, соединившееся, единое, собравшее по крупицам культуры всех национальностей в единый котел. Я вижу нового человека и закрываю глаза перед его красотой.
Появление нового человека ознаменует собой и рождение нового невиданного общества, нового Эдема. Это будет возрождением всего человечества, приходом земного рая. Но самое главное, что сама жизнь, ее законы в этот момент изменятся настолько, что мы теперь и представить не можем. Человек окажется настолько силен и счастлив, что все земные беды отступят от него, и то, что сегодня кажется нам неизбежным и законным, потеряет силу закона, ибо придут новые законы, преображающие жизнь.
И плоть отступит, и откроется перед человечеством вечная жизнь, та жизнь, в которой не будет вечного греха и трагедии смерти, а осуществится воскресение рода человеческого».
Максимилиан Сергеевич Майков воспитывался в пажеском корпусе. Этот Майков оказался одним из тех идеальных людей, которые все делают блестяще, стараясь каждый поступок свой довести до возможного совершенства. Но даже самая малая неудача и непервенство выводили его из себя, так, что он на недели терял душевное равновесие, переживая неудачу. После таких случаев Майков, как правило, старался взять реванш особенно блестящей выходкой или поступком… Он учился, ездил верхом, одевался лучше всех своих друзей по корпусу.
Больше всего ему нравилось быть первым. Но была в его характере одна черта, которая уже с детских лет настораживала его отца. Чего бы он ни достигал, он никогда как бы не насыщался. И ничто из его достижений, казалось, не приносило ему радости: ни успехи у женщин, ни блестящее положение в корпусе, ни уважение товарищей и педагогов. Вырастал он человеком сумрачным и безрадостным.
Максимилиан никогда не жаловался на свое здоровье. Он был вполне крепок и силен. Но сумрачность и замкнутость с годами только возрастали, да и он сам замечал это и старался преодолеть в себе эти черты, так как постоянно работал над своим характером. Но не мог. Он ощущал в себе нечто такое, чего пока не знал наверняка и не мог бы определить словами, но что очень тяготило его. Требовало выхода. Словно высасывало из него что-то жизненные соки, оставляя сомнения, тревогу и тайные, невидимые еще никому желания.
Ему казалось, будто все в душе его спуталось и теперь силится разорваться, вырваться на свободу, будто кто-то, еще не родившийся, созревает в нем, и ни он сам, ни, тем более, окружающие его люди пока не знают, каким будет этот новый, нарождающийся человек, каким определится судьба его и вся последующая жизнь.
