Я видел сегодня лицо этого пожилого, сильно уставшего человека, всматривался в тонкие губы, в белесые, почти бесцветные глаза. Встреча наша была случайностью, и если бы я знал, что увижу его, я взял бы с собой динамит, но кто бы мог предполагать, что он именно теперь выйдет передо мной на улицу и сядет в большую блиндированную черную карету. Я так долго выслеживал его, что представил себе все его привычки, все мелочи его жизни, представил, как он завтракает, как обнимает жену, целует своих маленьких детей — их у него двое — старший учился вместе со мной в корпусе.
Я стал губернаторской тенью, почти им самим. Я люблю его, если, конечно, можно любить свою жертву. Иногда я просто любуюсь им. И странно подумать, что скоро это важное надменное тело станет красным, как свежее мясо, и перестанет дышать и двигаться. Как приходит жизнь и как она уходит? Вот вопрос. Что-то ломается, и исчезает эта сила, скреплявшая тела, она пропадает даже от маленького пулевого отверстия, от ничтожной ранки. Я часто пытался представить себе, как она уходит из жил, пытался и не мог. И от того, что я не знал этого, что-то сцеплялось во мне, и я чувствовал себя маленьким, ничтожным, таким, какой, наверное, ощущает себя муха, зажатая в кулаке.
И мой губернатор сейчас, как эта муха. Он идет, двигается, перебирает своими старыми, усталыми ногами, но не знает еще, что судьба его уже решена, что он весь в моих руках. И даже если я убью его, я не почувствую боли, потому что я не знаю, что лучше на самом деле — жить или умереть, потому что, если есть эта душа, то ведь она-то и не умирает, и ей-то, может, лучше уйти. И, может быть, душа-то его уйдет, и родится где-нибудь кто-нибудь новый, обновленный. Может быть, в этом смысл жертвы? Но этот-то не имеет права жить. Он, расстрелявший десятки наших товарищей-революционеров, должен пройти через эту же участь. Мы принесем его в жертву нашей борьбе. В жертву. Какие знаменательные снова. Жертва — это тайна. А тот, кто приносит ее, пусть он жрец или Раскольников, всегда ближе к Богу. Он переступает через грань, и перед ним бездна.
Она приехала из Женевы, она — мой товарищ по делу, она моя любовница. Ее зовут Любовью. Люба. У нее длинные зеленые глаза и пышные рыжие волосы. У нее полные красивые ноги, и она отдается, не прося любви. В моем бедном номере черное жесткое одеяло. Ее полные ноги вдавливаются в него глубоко, так, как вдавится сейчас ее гибкое, упругое тело под тяжестью моего. Ее зеленые глаза очень серьезны. Я целую ее, и она немножечко стонет. Я люблю целовать ее и не овладевать ею окончательно. Я люблю делать это часами. Она мечется по постели и старается прижать меня к своему телу, но я отталкиваю ее и продолжаю нежно и очень неторопливо целовать ее руки и грудь. Мне нравится подчинять каждое свое желание своей воле и говорить себе, что я сделаю все, что прикажу себе. И даже в тот момент, когда желание мое, кажется, совсем овладевает мной, я могу остановиться и бросить ее. Но вот все кружится передо мной, я падаю, я не помню себя, я растворяюсь в воздухе, ее тело жжет и пьянит меня. И я сливаюсь с ней. Говорят, так хотят женщину приговоренные к смерти, так хотят перед казнью. Так любят смертники, а может, я уже смертник, может, кто-то уже решил мою жизнь, как я губернаторскую, может, за нами уже давно следят? Я отгоняю эти мысли. Я научился отгонять ненужные мысли, они проваливаются, как в пустоту. И снова, и снова я целую ее. Пахнет жасмином, за окном идет дождь, его капли стучат о крышу. Я смертник. И почему во мне это? Откуда? Кто заставляет меня так жить?
Иногда я думаю о будущем. Будущем счастье людей, но у меня не получается, в будущем я вижу стену и за ней ничего не могу увидеть. Это как в детстве. Видишь небо и чувствуешь, что в нем бездна и что нет ей конца, а потом вырастаешь, и это чувство проходит: видишь плоское черное небо и повешенную на нем луну — тоже плоскую.
Мне говорят о программах и партиях, о том, что будет счастье. А я не верю, что на земле оно будет, я не верю, что человек может быть счастлив. А если и будет, то не от программ. Пахнет жасмином. Луна. Капли. Я глажу ее ноги, и ощущение их полноты и округлости успокаивает меня.
