Сегодня идет дождь. Не такой теплый, летний, как давеча, а холодный, пригнанный откуда-то с моря, с ветром. Неуютный, безжалостный дождь. Я сижу в номере на черном одеяле, подперев голову руками, и слушаю себя. Во мне пустота. Я представляю ее себе, как огромное белое пространство, в которое брошена маленькая человеческая фигурка. Иногда из этого белого пространства выплывают обрывки мыслей, иногда оно молчит. Я спрашиваю себя. В нашей группе есть программа, в ней говорится, что акты убийств нужны для того, чтобы развернулась Революция, чтобы все рабочие и крестьяне поняли, что насилие над ними не проходит безнаказанно. И еще в программе говорится, что после революции настанет всеобщая справедливость и равенство. Я признаю программу, иначе я не входил бы в нашу партию, я ощущаю, что должен быть в ней, что здесь мое призвание, цель моей жизни.
Но убиваю я не из-за программы. Мне нравится. Помню, как я убил первый раз. Это было на охоте. Стояла осень, пахло прелыми листьями, прозрачный лес синел за мной. Я стоял на опушке и ждал. Я уже устал ждать, но вдруг из травы неожиданно выскочил заяц. Я поднял ружье и выстрелил. Я еще не умел стрелять и ранил его. Он кричал, как кричит ребенок. Я выстрелил в него еще раз. Он умолк, он превратился в серый, побуревший от крови комочек. И во мне не шевельнулось ничего, что помешало бы мне стрелять, я не понимал, почему я не могу стрелять, почему я не должен этого делать. Мне было немного больно, но то была сладкая боль, и мне хотелось, чтобы мне стало еще больнее и еще слаще от того, что я перешагнул и убил. Наверное, так изводит себя женщина, впервые предающая себя любви. Эта боль вызывает желание еще большей боли. Верно, из-за сладости я и пошел в террор. Сладости муки. Счастлив, кто понимает сладость мучения. И я спросил себя: почему я не должен убивать? Я не нашел ответа в себе. И с этого момента я стал террористом, стал в душе: я не вступил еще в нашу организацию, но знал, что вступлю рано или поздно в ту или иную группу. Я не знал, почему я не могу убивать, и поэтому я решил убивать. И это было не от программы, это выросло изнутри, из души. Потом, уже в корпусе, я познакомился с одной женщиной, я не хочу называть ее имени, она состояла в партии. Она же познакомила меня с товарищами. Вскоре я был принят в группу. Я начал свое дело.
Наконец приехал из Женевы наш товарищ Георгий, он привез необходимые для дела запалы и взрывчатку. Он грустен и что-то часто говорит со мной о Боге.
— Веришь ли ты? — спрашивает он меня.
— В кого?
— В него, в Бога, а потом в Богочеловека.
— Нет, — говорю, — не верю. Это мой отец верил. Я практик. Он — теоретик.
— Ну а в кого ты веришь?
— В себя.
— И ты думаешь, что над тобой нет никого, кто выше тебя?
— Нет.
— А если есть?
— А если есть, то что же он меня терпит?
И дальше диалог все в том же роде. Нет нужды записывать. Не люблю верующих в терроре. Это признак предательства. Или ты с нами, или ты с Богом. Быть и там, и там — уже двурушничество. А двурушничество всегда ведет к предательству. Выбор надо делать четко. Я сам себе Бог — и больше нет никого. Слышите — никого.
Сегодня ночью я видел сон. Обычно я сплю без снов, но сегодня вот приснился. Большой сад. Дождь, цветы. Люба нагая. Белое тело, рядом зеленая трава. Темная зелень. Рядом яйцо, большое яйцо, метр, наверное, в диаметре, продолговатое, розовое. Слышу стук изнутри яйца. Хруст, скорлупа лопается, и маленькая детская рука появляется из скорлупы. Я подбегаю. «Не трогай», — кричит мне кто-то. Люба? Может быть, она. Но я уже около яйца. Ударяю ногой, и скорлупа по всем швам, и на траве лежит розовый, красивый, пухлый ребенок, мальчик на зеленой, темной траве. Люба уходит. Я просыпаюсь.
Мне тревожно. Скоро в мире что-то хрустнет, как скорлупа. Скорлупа мешает жить таким, как я, и поэтому мы первыми слышим ее хруст.
Кровь для меня — вода, но неужели настанет день, когда такие, как я, будут искать смерти, но не найдут ее, ибо смерть уйдет от них, как сейчас уходит радость и любовь?
Сегодня Георгий опять заговорил со мной о Боге. Потом сказал: радости в тебе нет, Бога ты не приемлешь. Это точно — радости во мне нет. А была ли? Георгий человек оконченный для террора.
Сегодня снова Георгий. Все, говорит, мы все умеем: учить умеем, ненавидеть умеем, убивать умеем, рай видим, одного не умеем — любить. Он прав — любить мы не умеем.
Снова мы встретились с Любой. Когда я вижу ее, я забываю обо всем, об убийствах, о снах, о будущем и прошлом, о мире. Передо мной белое поле и покой. Я сливаюсь с ней, и потом, когда все закончено, — несколько минут покоя. Единственные минуты покоя. Больше всего я люблю покой, но душа моя мечется во мне.
Я снова увидел губернатора. В переулке. Пенсне на солнце блестит золотом. Он покоен, он уверен, что мы его не достанем. Я поклонился ему, он приподнял шляпу, и его белесые глаза скользнули по мне. Я ненавидел его.
