Я ухожу в библиотеку, там я читаю древних. Не торопясь. Это чтение не терпит спешки. Я наслаждаюсь. У них не было совести, они не искали правды, они жили, как растет трава, как цветут цветы, они делали то, что им хотелось. Они не видели грани между добром и злом, в том и другом они находили прекрасное.
У меня нет покровителей, я одинок, и никто не поможет мне. Я сам себе Бог. Но странно, все чаще я думаю о том, что убивать нравится мне не случайно, что я брошен в это с умыслом, что и огромная священная ненависть прорастает сквозь меня и других, сквозь всех нас не случайно. Это История. Мы жертвы. Что-то поворачивается. Все реже я ощущаю себя свободным. Чем больше я делаю то, что нравится мне, тем меньше свободен я, что-то стискивает меня. Иногда мне хочется, чтобы Он был, чтобы была справедливость и закон. Я отгоняю эти мысли. Мы создадим закон, мы создадим справедливость.
Я каменщик, я чернорабочий каменщик. Есть каменщики-цари. Это каменщики духа. Их посещают откровения, они видят все. Такие же, как я, строят, вернее — ломают пока. Стройка будет потом, и нам нравится это. Идея нам необязательна. Я думаю, что если бы я жил в другое, спокойное время, быть мне письмоводителем или министром. А может, еще буду? Вряд ли…
Все мы не люди, а обрывки людей, нет сейчас полного человека. Нет в нас полного мира, а лишь кусочки: в ком — любовь, в ком — немного свободы, в ком — ненависть, в ком — знание и программа. Но бывают миги, когда человек ощущает всю полноту. Это миги любви и экстаза. Может быть, потому, что, когда я вдвоем с ней, женщиной, я на миг, на секунду ощущаю весь мир целиком, всю гармонию, все обрывки сливаются, и я вижу бесконечность, любовь и счастье, человек не может без бесконечности, без вечности, отбери ее у него — он предпочтет умереть, чем жить так, стиснуто и проклято. В эти минуты мне страшно.
Если Бога нет, а есть лишь материя, скорлупа, и все-то тогда просто, берешь ломаешь эту скорлупу и строй себе, сколько сил и жизни хватит. Не вижу я Бога, а раз так, то я сам себе Бог. Смердяков? Что ж — Смердяков. А чем смердяковы хуже обычных людей?
Мы шли с Любой вдвоем по парку. Она сказала мне:
— Неужели для вас нет закона?
— Нет.
— Почему же вы убиваете? Ведь это тоже закон? Новый, старый закон?
— Нет, это не закон, я так хочу. Это воля.
— И вам не страшно?
— Нет.
Она поцеловала меня.
Уже желтеют листья, некоторые даже падают от сухости воздуха. Мы шли по парку.
Если нет закона, нет и преступления. В чем моя вина, что целую ее, в чем моя вина, если я хочу другую? Если бы был закон, я бы не убивал. Нас кто-то отпустил, и мы катимся, он отменил законы, и можно так и сяк, все — закон. Поэтому я убиваю. На время? Может быть.
А потом? Потом новый закон? Или нет? Да и может ли быть новый закон для нас, для людей?
Я не один, нас двое, один хочет, другой спрашивает. И нет между нами моста. И не будет.
Смерть. Это закон? Я думаю, нет такого закона.
За мной следят. Давно? Если давно, то убегу. Значит, у них нет плана брать меня сразу. У меня свидание с Георгием в переулке. Я иду, вокруг какие-то странные люди. Одна фигура в длинном пальто. Вот кто-то — черный цилиндр, не то грек, не то еврей. Я сворачиваю в переулок. Чьи-то глаза — гвозди, колючие — следят. Подворотня, вбегаю в нее, а за мной кто-то бежит, я не оглядываюсь. Улица, где мы должны встретиться. Георгий едет на пролетке, я прыгаю к нему. «Гони!» Он хлещет лошадь, крики, свистки, мы уходим…
Он ездит три раза в неделю к себе в канцелярию. Я снова и снова вижу его волевое лицо и представляю его, как маску, расползающуюся в боли и крови по асфальту. Это приятно мне. Это как опий. Когда я хочу убить, я ухожу из мира, я ухожу туда, где другие законы. Мир не для меня. Я иной человек.
Осень. Пахнет прелыми листьями. Жгут костры. Больше всего люблю осень, ее начало и раннюю весну, когда в воздухе пахнет тающим снегом и капает с крыш.
Он убит. Наконец! Мы делали уже две попытки. Я не буду описывать их. Они были неудачны. Сегодня он убит.
Но небу ползли тяжелые облака, капал дождь, и склизкие листья устилали мостовую. Я несу коробку из-под конфет. Все мое внимание на ней, если случайно меня толкнут, и шелохнется в коробке маленький свинцовый грузик и ударит по маленькой стеклянной палочке, то от меня останется мокрое пятно на мостовой. Странно, но сегодня я не боюсь смерти, мне все равно, я просто должен донести коробку до места. За квартал от меня идет Георгий с такой же коробкой, я представляю, как он осторожно ставит ноги на землю, как боится он поскользнуться и шелохнуть свой груз. Он боится, я знаю это наверняка. Бросит ли?
