Я иду к углу площади. И вдруг на самом углу взвивается вверх узкий, расширяющийся кверху желтый смерч. Через секунду я слышу гул, словно кто-то ударил огромным молотом по земле, тяжелый, ни с чем не сравнимый гул. Лошади на площади взвиваются на дыбы. Сыпятся стекла, пахнет дымом. Крик, глухой, словно кричат животом. Я знаю наверняка — он убит. Я уверен в этом. Спокойно я возвращаюсь к себе в номер.
Она снова лежит на черном одеяле, белая, я целую ее, вдыхаю запах ее тела. И белая пустыня вокруг меня. Я похмеляюсь после пролитой крови.
Георгий в тюрьме. Сегодня он прислал мне записку. Я развернул маленькую бумажку и прочитал: «Если ты любишь, то Бог с тобой, Бог — это любовь, прощай».
А я не могу. Святость недоступна мне, как недоступна любовь. Я создан как-то не так. Случайно или же нет — вот вопрос?
Зачем думать, зачем мечтать, нужно просто жить, нужно радоваться тому, что хочешь, нужно то, что хочешь, нужно быть свободным и счастливым. Почему так нельзя, почему мы всегда втиснуты куда-то, почему нам надо, нам всегда надо и мало? В этом боль, в этом несправедливость.
Дело сделано, и я снова один. Я люблю одиночество, даже в одиночной камере я отдыхал душой. Это за последние годы был единственный момент, когда я отдыхал. За меня все было решено, и я отдал себя и свою волю в другие властные руки, я не ждал, я наслаждался одиночеством и покоем.
Я сижу в номере, пью чай и смотрю в окно. Там желтеет бульвар, и свежий воздух врывается с моря. Я думаю о смерти. Раньше, когда я еще учился в корпусе, я боялся смерти. Странно, но маленький, еще ничего не понимающий человечек часто боится смерти больше взрослого. Мне казалось, что смерть, как огромная вечерняя, темная, пустая комната, в которую входишь и содрогаешься, потому что тебе чудится, что в ней кто-то есть. И ты весь сжимаешься и чувствуешь, что вот-вот упадешь куда-то.
А потом, позже, когда я пришел в террор и когда смерть должна была испугать меня, я не боялся ее. Я встал на свой путь и почувствовал, что кто-то стоит за мной. Он открыл передо мной двери и дал волю. Я твердо знаю, что проживу еще долго.
Быть может, поэтому, позже, в цементных щелях камер, когда я ждал смертного приговора, я спрашивал себя: нет ли страха во мне, и отвечал: нет. Была уверенность, что еще не время, что дело вынесет меня. Так и случилось.
Я отдал себя своей душе и своей воле, и они спасли меня. Во мне есть кто-то больший, чем я сам, он спас меня, и он спасет меня везде, доколе я буду слушать его.
Я спрашиваю себя снова и снова: для кого я убил? Я убил для себя — это мой единственный ответ. Можно, конечно, говорить, что я убил для идеи, для родины, для людей, для общества, для справедливости. Но все это ложь. Я убил только для себя. Это правда. И кто осудит меня? Кто даст им право? И может ли один человек судить другого? Где ответ на этот вопрос? И его нет. Почему убить для родины хорошо, а для себя — плохо? И на это нет ответа. Чтобы ответить, нужна любовь, но во мне ее нет.
Иногда мне кажется, что я рассыпаюсь, как кусок сахара в воде, что жизнь уходит из меня, и наступает пустота.
Владимир Глебович принялся искать концы Максимилиановой жизни. Выяснил, что этот Майков был расстрелян в 1917 году. После него остались сын и дочь.
Дед Владимира Глебовича, Сергей Максимилианович, родился где-то в девяностые годы прошлого столетия. Владимир Глебович, изучая бумаги Лавана, уже давно заметил, что, чем ближе к современности прорастал его род, тем до боли меньше данных было о представителях этого самого рода. Чем ближе подвигалась история, тем охотнее она, казалось, пожирала факты майковской родословной.
То же вышло и с дедом Майкова. Оказалось, что дед, так же как и отец Владимира Глебовича, был художником. Он закончил художественное училище в Петербурге и затем уехал за границу. В Италию и Германию, где продолжал образование. Поначалу он исповедовал реализм. Но где-то на грани столетий, году, кажется, в десятом или чуть позже, уже нашего столетия, дед примкнул к кубистам. Перепробовал все возможные абстрактные стили, стал так называемым лучистом. И такое было направление. Владимир Глебович о нем не имел никакого понятия.
Полотна Сергея Максимилиановича отличались той энергией света, за которую и стиль-то прозвали лучизмом. Этот всераспространяющийся свет как бы проникал сквозь сознание художника, освещая все предметы и все образы, которые возникали в сем сознании. Майков научился как нельзя точно и прекрасно отображать этот свет и передавать те абстрактные образы, которые возникали в его сознании.
Рисовал он не только абстрактные полотна, но и полотна реалистические. Портреты, и пейзажи, и натюрморты, которые как бы опирались на свет.
Кстати, за свою жизнь он не продал ни одной картины. Жил на состояние своей жены, которая имела небольшую усадьбу не то в Калужской, не то в Тверской губернии.
