Но позже его картины получили определенную известность и после революции многие ушли за границу. Он стал признанным главой направления.
Некоторые из картин сохранились и в каких-то там запасниках, так что ни одна душа не могла их увидеть. Но они точно были — это Майков узнал уже у музейщиков.
Он также узнал, что Сергей Максимилианович признал революцию и включился в революционную жизнь. Он преподавал в каком-то художественном училище, оформлял какие-то выставки, посвященные новой, невиданной жизни будущего, а также ездил с какими-то лекциями на агитпоезде. В восемнадцатом году на этом поезде он и умер от тифа.
Вот и все, что удалось узнать Владимиру Глебовичу о своем деде.
Но что совершенно поразительно, Владимир Глебович еще меньше мог узнать об отце своем. Дело заключалось в том, что отец его умер, когда Майкову были год или полтора.
Мать его также рассказывала об отце крайне мало. И в документах Лавана сведений были крохи. То, что отец Майкова также был художником, ему было известно. Но каким художником и что, собственно, он писал, Владимир Глебович так и не смог узнать. От отца-то не осталось как-то ни единой работы. Кроме одного маленького портретика.
Занимался отец и скульптурой. Но и та куда-то исчезла. Складывалось впечатление, что, чем дальше жили Майковы, тем время сильнее придавливало их и тем меньше оставляло от их работы и жизни.
Майков был поздним ребенком, он родился, когда его отцу было уже пятьдесят пять лет. И вскоре после его рождения Глеб Сергеевич умер, и что самое поразительное, умер как-то странно, ходили будто даже слухи, что он покончил с собой, не то отравился, не то повесился, будто была даже следственная комиссия. Случилось это где-то году в пятьдесят втором — пятьдесят третьем, даже точной даты смерти не было. Но самое главное, что Владимир Глебович так и не смог выяснить, где же похоронен его отец. Будто он оставил завещание, по которому он должен был быть похоронен не на кладбище, а где-то, в каком-то месте, чуть ли не в лесу, и о месте знала только его жена — мать Владимира Глебовича. И это было поразительно. Но так получалось.
О том, продавал ли он картины — не было никаких известий.
Где могли быть картины — также.
Жизнь его как-то уничтожилась, истлела, и ни мысли, ни дела не осталось или не оставили…
От жизни отца Майкова не осталось ровным счетом ничего, если не считать сына его — Владимира Глебовича. Хотя были сведения о том, что он писал много картин, что они в свое время выставлялись и имели сильный успех, но потом, позже, все это поутихло, изгладилось, выставлять его перестали — это говорила Владимиру Глебовичу еще его мать — и все. Но почему это произошло — она не говорила. И Майков, чувствуя, что не стоит об этом спрашивать, и не спрашивал.
Но в бумагах Лавана нашлись все-таки некоторые документики, которые имели касательство до судьбы его отца.
Когда-то к Лавану попала тоненькая брошюрка без цены и тиража. Тоненькая и особенно серенькая. На брошюрке стояло: «Издано в УСЛОНе». К ней же была приколота бумажка с пояснением Лавана, что УСЛОН — это Управление соловецких лагерей особого назначения. И далее говорилось, что отец Майкова находился в тридцатые годы в данном управлении, и что именно там была издана брошюрка в бывшей монастырской типографии. Что будто Глеб Майков и не был вовсе арестован, а находился там на поселении и мог продолжать работу.
Далее говорилось, что брошюрка попала к Лавану во время одной из экспедиций по Северу и что передала ее ему одна собирательница, которая почему-то хотела сохранить некоторую память об УСЛОНе, то ли потому что там у нее был муж или родственник. Но это не важно. Важно, собственно, другое. А именно. Что в брошюрке были оттиски с картин Глеба Майкова. И картины были чем-то поразительно родные Владимиру Глебовичу, хотя это не были абстрактные картины, а скорее они напоминали по манере и миросозерцанию теперешние картины Майкова, те, которые он начал писать только что и сложение которых в сознании казалось ему чуть ли не чудом. Брошюрка осталась, но картины-то исчезли, видимо, навсегда.
Поразило Владимира Глебовича и то, что отец его находился в Соловецком монастыре, именно в том монастыре, где когда-то в середине шестнадцатого века какое-то время жил один из их предков.
Судьбы предков сплетались в причудливости и замысловатости и расплетались, чтобы сплестить вновь.
Затем, после УСЛОНа, Глеб Майков как раз по какому-то специальному разрешению был поселен в городе К… В К… отец его пробыл почти десять лет, но сведений о его занятиях не находилось. Затем его выпустили. И потом снова направили в К… И так несколько раз. Только перед самым рождением Владимира Глебовича отец его был окончательно выпущен на свободу, как тогда случилось со многими. Но не прожил и двух лет.
Вот все, что узнал Майков об отце своем. Это было значительно меньше, чем то, что он с помощью Лавана узнал о своем первом известном предке, и меньше того, что знал он о деде своем, прадеде и прапрадеде.
