Майков раз за разом возвращался в своем сознании к самым истокам своего рода. Он возвращался как бы к своему началу, благословлял его. Жизнь без этот начала, без этой спасительной зацепки сейчас казалась ему уже совершенно невозможной.
А тут было все: и надежда, и смысл, и отдохновение, и спасение, и, главное, вера.
Он видел этого старика с его простым лицом и строгим, несколько даже грозным взглядом.
Он представлял, как они могли бы встретиться, и он понимал, что того расстояния в столетия словно бы и не существовало для них. Оно уничтожилось этим прекрасным светом.
И неожиданно Владимир Глебович понял что, находясь в самом конце своего рода, он снова вернулся к какому-то его вечному началу и что ему предстоит пройти еще большой и неизведанный путь.
Изучение родословной дало Майкову лишнюю каплю уверенности, но одновременно для него опять началась совершенно новая жизнь. Потому что Владимир Глебович чувствовал, что не может остановиться в поисках своих, что та вера, обладателем которой он как бы фамильно стал, требовала еще разбирательства, углубления, по крайней мере, у Майкова появились вопросы относительно этой веры, и ответы на эти вопросы он так сразу найти не мог.
Но об этом позже.
Так или иначе, Майков вновь начал замечать в себе некоторые волнующие его изменения. Эти изменения касались снова тех образов и мыслей, которые появились в нем.
Сначала он словно бы не обращал внимания на эти перемены, но потом они напомнили о себе. Он понял, что тот покой и то радостное настроение, которое овладело им совсем недавно и которое он при писывал тому, что нашел основу жизни, что нашел Бога и в себе, и в людях, это настроение куда-то стало исчезать, уступая место мучительным сомнениям, требующим разрешения, и не только сомнениям, но и образам, и чувствам.
Он жил все эти дни у Екатерины Ивановны. И чувство близости к ней не угасало, он не устал от этого чувства и черпал все новые и новые оттенки его, отдаваясь ему всей душой своей. Когда они были вдвоем, мир словно раздвигался для него, он словно становился для него целостной сферой и был полнее, значительнее, больше, чем если бы он был один. Ему казалось, что между ними была какая-то связь, какой-то канал, по которому они могли непосредственно общаться друг с другом, не прибегая даже к словам. Он тонко, так же как и она, ощущал малейшие изменения в настроении друг друга, словно нечто единое перекатывалось в них, задевая сознание и того, и другого, некая единая связь наполняла их обоих. И вот сейчас в этих, казалось бы, идеальных отношениях стало нечто меняться. Что, он еще толком понять не мог, но что-то тревожное, значительное стало прокрадываться в них, нечто, что именно на этих отношениях стало выказывать себя, хотя, вполне быть может, к ним напрямую оно отношения и не имело.
Однажды глубокой ночью он проснулся. Город спал. Легкий крылатый весенний воздух лился в окно. Где-то вспыхивали рекламы. Красные отсветы ложились на постель. Он проснулся после какого-то сновидения. Но, как часто это бывало с ним, он не мог вспомнить что это был за сон. Не мог, да и не хотел, потому что он помнил, что снился ему какой-то кошмар, и он был рад тому, что сейчас забыл этот кошмар и может вот так спокойно насладиться ночью и близостью с Екатериной Ивановной.
Тяжелое, нервное ощущение этой возможной близости проникло в него, оно затекло в него, как этот весенний воздух, крылатый, несущий в себе вечерний аромат города, запах каких-то цветов, тонкий запах бензина, влаги и еще чего-то неизъяснимого и грустного. И желание быть с нею сейчас, быть близким к ней, разбудить ее поцелуями, или, еще лучше, не будить, а просто долго и мучительно для себя и для нее — она должна была чувствовать его поцелуи сквозь сон — целовать ее тело, именно тело. Она лежала тихо, немного запрокинув голову. Ее дыхание почти не было ощутимо. Она вообще-то во сне дышала беззвучно и нежно, и нежность этого дыхания была особенно очаровательна для него. Он мог не видеть ее, не ощущать, а лишь наслаждаться ощущением от ее дыхания, тихого и безмятежного, в этом дыхании, была, казалось, вся она. И он сейчас несколько длинных мгновений наслаждался этим дыханием. Потом он сбросил с нее одеяло.
Он хотел смотреть на нее, сонную и обнаженную именно в этом свете, чтобы потом вспоминать то, как он смотрел на нее, чтобы вспоминать само ощущение от того, как он смотрел на нее, и чтобы потом днем, в картине, которую он, скорее всего, будет писать, передать это ощущение. То ощущение, как его души словно кто-то коснулся крылом, и она вздрогнула и упала вслед за этим прикосновением, и нельзя было остановить ее падения.
