Он видел, как она следит за собой, как она наряжается, как она шьет для себя новые и новые платья, стремясь подчеркнуть именно то, что сейчас было ему неприятно в ней, он видел, с каким изяществом и вкусом она обставляет квартиру, как следит она за малейшей формой, за малейшим уклонением от нее, стремясь придать всему, чего она касается, единый стиль. Она была в стиле. И это было сейчас чуждо ему. Он не понимал, почему чуждо, но душа его, противясь уму, противясь всему его майковскому Я, звала его к ней, быть может, как к противоположности его, как к некоему неизменно и неизбежно дополняющему его Нечто. Именно это дополнение и было нужно ему, и именно его он и боялся. Боялся сейчас того, что обманывается в ней, что ошибается в ней.
Стиль, стиль и еще раз стиль — повторял он, наблюдая за ней, и не мог понять, почему именно этот стиль, именно эта формальность нравится ему, нравится так, что он не может представить себе без нее жизни.
Жизнь заводила его в тупик. Тупик, наставший неожиданно и опять в силу каких-то внутренних причин, развившихся в нем. В силу того же, начавшего строиться где-то внутри него нового, невиданного еще им здания.
Мир кругом будто оставался прежним, никак заметно не изменяясь, но то, что в нем, в его сознании росло нечто, меняло мир, словно оно пропускало сквозь себя луч того розового волшебного света, который увидел он, и этот луч высвечивал в мире совершенно новые высоты и новые бездны, как в мире, так и в Майкове, в глубине его Я.
Жизнь закручивалась новой спиралью.
И Екатерина Ивановна представала в этой спирали в ином обличье, в том, в котором он и не видел ее никогда ранее.
И сам мир, словно вращающийся волшебный шар, представал в этом же новом, невиданном еще обличье, освещаемый по-новому направленным светом.
Постоянно менялся угол зрения на один и тот же предмет. И бесконечность вариаций этих углов, бесконечная возможность менять эти углы наблюдения, и бесконечная возможность менять силу этого света, а также бесконечная возможность менять здание внутри себя. Того здания, сквозь которое и проходил этот свет — все это создавало бесконечность новой жизни для Майкова, все это создавало бесконечность мира вообще.
И вот смесь этих настроений, необозначенность их, неопределенность стала давить на него так же, как давила ранее абстрактность его, как давило непонимание того, что делает он в своей живописи и в своей жизни.
И нужно было искать путь, чтобы выйти из этого положения.
И вот однажды, спустя день или два после этой грешной ночи, он решил выйти из этой новой для него неопределенности.
Она также чувствовала, что он словно бы отдаляется от нее, хотя не видела со своей стороны никаких причин этого, все равно его беспокойство проникло и в нее. Она чувствовала, что с ним происходит нечто, и не могла понять, что, и хотела это понять.
И вот однажды между ними произошло решительное и совершенно неожиданное объяснение.
Случилось это у него на даче. Уже несколько дней они жили тут. Деревья уже совсем распустились, пьяный воздух кружил землю. Пахло черемухой, и тучи желтой пыльцы кружились в воздухе, увлекаемые ветром. Дух свободы и жизни царил во всем.
Но он в противоположность всему этому весеннему буйству чувствовал себя как-то скованно и дисгармонично всему весеннему миру.
На даче они решили пойти в лес. Безо всякой цели: грибов еще не было. А лес был рядом, совсем неподалеку. Березовый. Тот, в который они ходили с ней еще зимой. В этих березовых перелесках в нем часто рождалось чувство той бесконечности, которая возникает от бесчисленного повторения одного тона, одного узора, с небольшими его вариациями. В этом лесу у него рождалось ощущение бесконечного полета или бесконечного падения. Как угодно. И пятна пляшущего света, который падал там и тут, только подчеркивали словно какую-то неустойчивость в этом лесу, словно какую-то видимость, и хотелось отдаться этой неустойчивости, этой видимости, хотелось отдаться этому безудержному, волнующему, неизвестному падению.
Белое платье и синий лес.
Она одела белое платье и черные чулки.
Он не понимал, зачем она одела эти чулки. В лесу была еще вода, и эти чулки с сапогами, которые ей пришлось надеть, были, наверное, нелепость. Он тогда не обратил на это внимания. Он только заметил, что она, как всегда, тщательно одевалась, будто одевалась она и не в лес, а в театр, и что она закрыла дверь, когда стала надевать чулки, чтобы он не видел, как она их надевает, она вообще всякий раз прогоняла его, когда ей нужно было одеться.
Они шли по лесу, по тому самому лесу, по которому они ходили год назад. Дорога была уже черной, в лужах, с бесчисленными жучками, которые плавали в них, по обочинам в кюветах неистово кричали лягушки, они даже не квакали, а именно кричали, жадно, животно, призывая весь живой мир кругом к такому же животному, нескончаемому крику, к такому же хаотическому, безудержному слиянию во имя жизни, для жизни, расширяющейся жадно, как какое-то неохватное огромное существо, захватывающей бездну пространства.
