Этот крик лягушек сопровождал их всю дорогу, покуда они углублялись в лес.
Лес был синим от бушующего неба.
Он выбрал другую дорогу, не ту, по которой они ходили еще зимой в первый день знакомства, а уводящую в самую глубину леса, в те места, где разрослись огромные, ограниченные с обеих сторон большим болотом березовые рощи. Нескончаемые, белые, яркие на зеленой траве. Воздушные. Ветер пригибал их к земле, когда Майков с Екатериной Ивановной шли по роще. Березы словно падали на них своими белыми телами. И чем дальше они шли, тем глубже принимала их в себя роща, даря то весенне расковывающее возбуждение, которого втайне он так хотел.
Небо накрывало их своим огненно-синим бушующим куполом, за которым где-то далеко и вечно горели звезды. Но жизнь и весна заслоняли свет этих звезд, и он не был виден. Другая бесконечность заслоняла звездную бесконечность, бесконечность радостная, весенняя, неожиданная для него.
У них была корзинка. В корзинке была бутылка «Токая» и закуска: редиска, колбаса. И сладкие конфеты, шоколадные с вишней, которые она особенно любила.
Они выпили вина.
У нее закружилась голова, и она легла на землю. Она смотрела на склоняющиеся к ней белые стволы. Она чувствовала себя словно в закручивающейся огромной воронке, и березы падали в нее, и небо спадало в нее, накрывая. Она ощущала тот прилив жизни, единения со всем миром, тот прилив весеннего бушующего бесстыдства, который она испытывала в каждую весну.
Она знала, что она сейчас хороша, что она сейчас очень нравится ему, что ее белое платье падет сейчас на ее ноги в черных чулках так, как она этого хочет, и что от этого ему хочется обнять ее ноги и целовать их, тискать так, как тискают ноги школьницам их неумелые и жадные партнеры.
И ему хотелось этого.
Но только в нем не было сейчас той бесконечной, той жадной радости жизни, которая была в ней. В нем был сейчас раскол, и вся жизнь словно раскололась надвое, и он вместе с ней. Он мучительно чувствовал раскол всем существом своим, всей своей душой. И этот раскол был мучителен для него, ему хотелось податься в ту или другую сторону, чтобы ощутить то же единство, которое наполняло его так недавно.
Но раскол был в нем, значит, он был всюду. В березах, в крике птиц, который ломался в воздухе и падал, как подкошенный, в зелень трав. Он был в каждой частичке бытия.
Она лежала, раскинув ноги, он знал, что она лежала так специально. Она пила вино, и зеленые ее глаза были еще зеленее, чем трава, вбирая в себя свет травы и мириады солнечных бликов, которые прыгали, ломаемые листвой берез. Она лежала и улыбалась ему. Он сидел и смотрел на нее.
Он почему-то не мог улыбнуться ей.
Он оцепенел, боясь поддаться этому чувству ее улыбки, поддаться чувству опьяняющей жизни. Он ощущал в себе ту необъяснимую и противную слабость двойственности, которая сковала его, от которой он силился уйти, но которая все же сильно держала его.
— Выпей вина, — сказала она ему.
— Хорошо.
Он налил себе полный стакан вина и выпил. И хотя вино было слабое, он почувствовал, что пьянеет.
— Выпей еще, — сказала она. Она говорила властно, и голос ее уже долетал откуда-то издалека, и он повиновался.
Он выпил еще один стакан. Тот же гигантский бешеный круговорот бушующей жизни стал захватывать и его. Воронка закрутилась, увлекая уже обоих все дальше и дальше, и они чувствовали, что так нужно, что так хорошо, что нужно отдаться этому увлечению, исполняя малейшие его приказания, малейшие его прихоти, что так нужно сейчас.
Она медленно встала, сначала на колени, так, что он увидел немного полные ее, нежные колени, и увидел листок, который прилепился к ее ноге, и ему захотелось его снять — он был как во сне. Но он зачем-то сдержал себя и сразу понял, что напрасно сдержал себя, что не нужно было сдерживать себя, что нужно было отдаться этому маленькому желанию и снять листок. Она медленно встала и подошла к березе. Да, рядом с ними была береза. Это была необыкновенная береза, вернее, была она обыкновенная, но только за зиму снег пригнул ее, и она осталась так, упругая, нежная, сильная, но согнутая, как пружина. Позже он понял, что она специально выбрала это место, когда говорила ему, что лучше остановиться тут, но это было позже.
