Ее грудь утопала в лучах солнца, как в наполняющей воздух влаге. Ее полные ноги были сжаты, и от того, что они были сжаты, ему еще больше захотелось ее. Ее длинные белокурые волосы падали ей на плечи, и она закрыла ими грудь.
Он подошел и отбросил волосы. Грудь ее снова была обнажена. Она снова закрыла ее волосами. И он снова отбросил их. Она закрыла глаза и подняла лицо кверху, отдавая его лучам солнца.
Разбуженный ею зверь уже ушел в нем. Вместо него осталось ощущение томительной нежности, то ощущение, которое он чувствовал и которого она, видимо, добивалась всем существом своим. Каждая клеточка его тела хотела ее, но хотела уже не так, не так животно, а нежно и немного грустно.
Грусть пронзила его вдруг. Неизвестная, непонятно откуда взявшаяся грусть, которая была приятна ему, потому что и грусть эта была наслаждением.
Он прижал свое лицо к ее телу. И она прижала свою грудь к его лицу. Дерево позволяло то поднимать ее, то опускать так, как хотелось ей и ему. И они, поняв эту неожиданную прелесть, стали играть ею…
Прошло несколько мгновений, которые показались им часами.
Вдруг она остановилась, умеряя белую березу, пригнула к самой земле, и нежный, немного сдавленный крик вырвался у нее.
Майков чувствовал, что он падает, что то единство, которого он желал, пришло, но чувство грешности, чувство страха не оставило его.
Он вскрикнул чуть позже, ноги его вздрогнули, и он, не в силах больше устоять около этой бездны, упал на землю. Она медленно сползала к нему на землю. Она упала, соскользнула, словно змея, обессиленная, раскинув на траве руки, и прижалась к нему.
Ему казалось, что он умирает. Что и смерть такая.
Потому что был момент, те несколько мигов, когда все будто исчезло в мире, и осталась лишь одна черная точка, и бездна осталась, и они скользили в нее.
— Такая смерть, наверное, — сказал он.
— Наверное, — она улыбнулась. — Наверное. Но ты уже как-то говорил это.
— Тогда по-другому.
— Да. Тогда ты был другой. Ты сейчас лучше. Мне с тобой немного грустно. Очень грустно.
— Это хорошо, Катя, — сказал он.
— Наверно.
Они лежали на напоенной солнцем траве. Теплой и нежной. Она повернулась на живот и приникла к ней.
Он стал гладить ее. И она вздрагивала при прикосновении его рук. Она отодвигалась от него, словно его прикосновения обжигали ее кожу.
Он нежно целовал ее спину и играл ее волосами.
Волосы золотились на весеннем свету. Вдруг она вскочила, как подброшенная пружиной, и побежала, нагая, мимо берез, и то, что она бежала нагая, было естественно и красиво, потому что у нее было красивое, нежное тело, и это тело сливалось с множеством белых березовых тел. Он бежал за ней. Она оттягивала ветви, и те стремительно хлестали его по лицу. Ему не было больно, а прикосновение ветвей напоминало прикосновение ее кожи. Он почти догонял ее, но она ускользала от него, уворачиваясь всем гибким и белым своим телом. Иногда она падала на траву и каталась по траве, она походила на веселое играющее животное, грациозное и стремительное в своей грациозности.
И он любовался ею. Как любовался всем весенним миром, он не отделял ее от этого мира, потому что она была частицей его. Неистовой и подчиняющейся его ритму.
Прежние чувства грусти и греховности были почти забыты им.
Они снова были вместе.
И они снова были счастливы тем томительным и беспокойным счастьем, которое дает любовь.
Им не было стыдно друг друга и не было стыдно того, что произошло только что.
— Ты знаешь, — кричала она. — я хочу от тебя ребенка, я очень хочу!
— Я тоже! — кричал он. — Это будет мальчик.
— Нет — девочка.
— Нет — мальчик…
И этот хоровод вокруг белых берез, этот естественный, как сам мир, танец потом, много лет спустя, казался самым счастливым танцем в их жизни, самым счастливым их днем.
Они снова сели на траву и снова поднялись и принялись бегать, они выпили вина и съели конфет, потом снова выпили и снова съели конфет.
— Жизнь прекрасна, — сказал он.
— О да, — сказала она и вежливо поклонилась ему.
Она таскала за ветви, как за волосы, склоненную березу и за что-то благодарила ее.
— Он прижался к белому стволу другой березы, и она шутливо стукнула его.
— Не смей, — сказала она, — я ревную. Она живая, — сказала она про березу. — Не смей. — И то, что она так сказала, понравилось ему.
И вот во время этих игр и забав на Майкова совершенно невольно и стремительно нашло новое знаменательное ощущение, если это только можно назвать ощущением.
