Она подошла к березе. Пригнула ее за вершину, держа, как за волосы, за длинные, полощущиеся в траве ветви, и села. Платье ее подвернулось, белое, сливающееся с белой корой березы, и он увидел ее немного полные ноги, полные в бедрах, худые в икрах. Он увидел то место, где кончаются ее чулки — она оставила его специально очень высоко — и где вместо черного чулка были белые, немного розоватые, нежные, обнаженные ее ноги. И он всем существом своим почувствовал эту нежность. Он вспомнил, как уже прижимался губами к этому месту ее ног, и как она тихо стонала, когда он прижимался, и как глаза ее при этом невольно закатывались, и что-то животное, нежное и распущенное появлялось в уголках ее рта. Он видел ее снизу. Она сидела, раскачиваясь на нежном теле березы, и то поднималась, то падала к земле, и платье ее поднималось и опускалось, и каждый раз он видел эти места ее ног. Ему казалось, что он оцепенел, что он парализован этим ее подъемом и падением, так прекрасны они ему казались, и еще долго потом он видел перед глазами своими эту картину: и ее ноги, ее черные чулки, и белые, как стволы берез, немного розовые, полноватые, но именно прекрасные полнотой своей ее ноги. Она улыбалась ему.
И еще одновременно он чувствовал то жгучее, недавно пришедшее к нему ощущение неясного греха, которое возникало в нем, когда он видел ее так.
И это чувство парализовывало его. И он должен был побороть его, и в борении самом была мучительная жизненная радость.
Она падала и поднималась, и весь мир падал и поднимался, подчиненный этому сказочному вольному ритму.
Он подошел к ней. Он приподнял край ее белого платья. Ноги ее совсем обнажились. Она закинула голову, держась за длинные гибкие ветви березы. И засмеялась тем низким, грудным смехом, которым она умела смеяться. Она знала, что этот день останется в его и ее памяти навсегда, и она хотела, чтобы он был красив, этот день.
Он припал губами к тем местам ее ног, которые оставляли свободными чулки ее, и от нежного запаха ее кожи у него закружилась голова. Он заметил в себе то растущее чувство болезненной грешности, которое как бы расширилось в нем, и еще он увидел, как огромный образ, словно огромное животное, серое и косматое, растет в нем, как оно обволакивает его, как оно приникает к нему, и когда оно все заполнило его, когда ему захотелось сбросить ее, смять платье ее, разорвать его, повалить ее на землю и мучить своими долгими поцелуями, тогда он почувствовал, что ощущение греха куда-то отступает, что настает долгожданное единство и что он падает все дальше и все глубже куда-то в себя. И весь мир падает за ним в восторженном и последнем своем падении, том падении, прекраснее которого не будет.
Он ощущал себя преступником, почти убийцей. Кто знает, откуда в нем было это чувство, но это ощущение преступности он не променял бы сейчас ни на одно из самых прекрасных ощущений на белом свете.
Оно влекло и влекло его за собой, раскрываясь в таинственной и прекрасной своей, непостижимой глубине.
Он целовал ее ноги, и его поцелуи сладостно отдавались во всем мире, который сейчас вздрагивал, колебался от избытка жизни, от крика, животного крика любви всех живых существ.
Они попали в унисон с этим криком, они попали в ритм с миром.
И от того, что они попали, от того, что это было такое редкое мгновение, от этого мир дарил им неслыханное еще наслаждение, казалось бы, ни от чего, от прикосновения его губ к ее ногам, ее рук к его волосам, от слабого прикосновения их тел, от какого-то нежного полуосознанного желания, которое все глубже томило их, от того, что они ощущали за собой, за своими телами ту могучую силу, которой сейчас рабски подчинялся весь мир. Силу, пронизывающую Вселенную.
Все было словно единое, непрекращающееся дыхание. Мир кружился в танце своем, вихрь берез проносился мимо них. Она падала и поднималась на своих необычных березовых качелях, он ловил ее, на мгновения припадая к ее телу.
Он чувствовал, что весь мир соединяется в нем. Что он весь его.
Он чувствовал непреодолимую силу.
Белый, зеленый, черный цвета смешались перед его глазами в причудливую мозаику, и эта картина также осталась в нем, потому что и она была ему дорога, потому что и к ней присоединилась частица его чувства к ней.
В него проник сейчас прекрасный, торжественный в неистовстве и бешенстве животный мир. Он возник из небытия.
Он готов был молиться ему.
Она опустила руки свои ему на голову, он закрыл глаза и чувствовал ее покачивания по вздрагиванию рук. Она гладила его волосы.
— Милый, — говорила она. — Я люблю тебя. Запомни. — Она никогда доселе не говорила ему, что она любит его, а сейчас она говорила ему это. Впервые.
Он открыл глаза. Он стал обнимать ее ускользающее тело.
И то, что оно ускользало, наполняло его мучительным наслаждением.
Он нежно, стараясь не зацепить ее крючком платья, стал снимать ее платье. Она помогала ему. Оно упало на зеленую траву, и белое это пятно на зелени было красиво, как все, что было сейчас между ними.
Он отошел от дерева.
