Он вспомнил, как прикасался к ней, как только что целовал ее, и как она прижималась к нему, и как они потом обессиленные лежали на траве, и как чувство грешности улетело от него в какую-то раскрывшуюся всепоглощающую бездну, он восстанавливал в себе эти ощущения — сказочные и желанные, и вдруг он снова как бы упал в бездну, снова мир как бы замер, готовясь к чему-то решительному, к чему-то знаменательному, как тогда — с ней. Снова он сжался до точки, и время покинуло его — так что нельзя было сказать, прошел ли год или секунда. Время расстянулось или же сжалось. И мир словно стал белым и не существующим, и содержание покинуло его, и тогда Майковым снова овладело ощущение своего всесилия, как оно овладело им только что — с ней.
Но это было иное всесилие. Всесилие даже и не его Я, а чего-то другого, что было шире и значительнее Я, что стояло за ним и стремилось выказаться ему.
Это было нечто простое и ясное, прозрачное и нежное, не видимое для души.
— Ты знаешь, — сказал он неожиданно ей, — мне вдруг в голову что пришло, какая мысль?
Она чувствовала, что им овладело то настроение задумчивой погруженности в себя, за которое она его особенно любила, и она ждала его слов.
— Говори, — сказала она.
— Мне совершенно неожиданно показалось, что все, что ни подумаешь, все-все возможно, что в принципе можно создать совершенно любой мир. И это будет реально. Только подумаешь — и все можно будет создать. Что-то есть такое в нас, что говорит об этом, это что-то где-то глубоко в нас, очень глубоко, но оно есть в нас. И оно говорит это. Когда видишь его, то время словно останавливается, и мир замирает, и ты падаешь. Это как смерть или как любовь. Вот что это. Но это ощущение. А иное в том, что действительно — все возможно, что мир можно построить и человеку, и большой мир.
— Ты уже говорил что-то похожее, — сказала она.
— Да, — сказал он. — Но сейчас это иное ощущение. Оно естественно, как этот лес, как ты… Но мне оно еще до конца не ясно. Ты знаешь, вообще мне снова нужно многое выяснить. Во мне снова нечто неладно. И я не знаю еще, что.
— Я вылечу тебя, — сказала она.
— Нет, — сказал он. — Только я.
— Что я?
— Я сам вылечу себя. Только я сам могу. Ты не можешь.
Она обиделась.
— Не дуйся, — сказал он. — Так надо. То, что происходит со мной, это нужно еще понять прежде всего мне. Это мой путь к счастью.
— А я?
— И ты тоже.
— Тоже… Я не хочу быть тоже…
— Извини.
— Ничего.
— То, о чем я говорю тебе, это как любовь, это как мгновение любви, самое сладостное, самое прекрасное, — сказал он. — И во время этого мгновения приходит такое чувство. Такое, что ты все можешь, только любовь к женщине тут не при чем.
— Да, я понимаю, — сказала она. — Так надо.
Она говорила иногда, что так надо, и эта определенность нравилась ему. Это значило, что так надо и для него. Для его Я и для чего-то большего, что было в нем кроме его Я…
— Я временами чувствую в себе страшную силу, — сказал он. — Но иногда я очень слаб.
Она поцеловала его.
— Иногда я боюсь своей слабости, — сознался он.
— Я понимаю, — сказала она.
— Ты знаешь, — сказал он, — мы должны расстаться. — Эти слова пришли ему на ум вдруг, минуту назад он еще не знал, что скажет их ей.
Она молчала.
— Ты слышишь меня? — сказал он.
— Почему? — сказала она.
— Так надо, — сказал он, — сейчас так надо, сейчас мы еще не сможем быть счастливы, сейчас, да не знаю, как и потом, — сказал он.
В нем росло какое-то озлобление. Он не знал, зачем говорит это, словно кто-то подсказывал ему, что так надо говорить, и сейчас он сказал, интуитивно ощущая, что так оно и будет.
Он ломал свое и ее счастье, и ему было больно от этого, но он знал, что почему-то так надо.
— Как хочешь, — сказала она.
— Да, так будет лучше, — сказал он.
— Ты где будешь? — сказала она.
— Я еще не знаю, — сказал он. — Пока не знаю, возможно, я уеду.
— Надолго?
— Навсегда, наверное, навсегда. Я не могу так жить, — сказал он, — не могу, ты не знаешь, какая это мука — так жить. Радость только блеснула, а сейчас снова полная темнота, полная неопределенность, что-то вертит мною, что-то сильнее меня. Я должен знать, что это, я не могу подчиняться слепо, не могу, я должен знать, что я есть, для чего я живу.
— Но ты же говорил, говорил о Боге, — сказала она.
— Да, говорил, именно поэтому мне нужно уйти сейчас.
Она поняла, что он действительно хочет уйти от нее. Но почему, она не знала. Хотя она уже сейчас знала, что он снова придет к ней. Она знала это точно, и поэтому она не сердилась на него.
Ей почему-то даже нравилось, что он хочет уйти. Потому что с ним происходило то, за что она любила его.
В нем двигалась душа его.
А за это она любила его.
За то, что он был не такой, как другие.
Иной.
И сейчас она нагнулась и поцеловала его.
— Спасибо тебе, — сказал он.
Она гладила его волосы.
— Все, все будет хорошо, — сказала она. — Мы еще будем вместе, и снова пойдем в этот лес, и еще будет у нас жизнь. Поверь.
— Дай бог, — сказал он. — Я не могу так жить. Не могу. Я сейчас как раб, — сказал он. — Все равно, как раб.
— А я рада, что я твоя рабыня.
