— Ты женщина, а я мужчина. Я не должен быть рабом, понимаешь, — сказал он.
— Да, понимаю.
— А я не могу освободиться от этого чувства несвободы. Оно душит меня. Что-то новое растет во мне, я уже не доволен собой настоящим, как я был не доволен собою прошлым. Я снова не понимаю, зачем я живу. Ты знаешь, это так занимательно, я думал, что я открыл первым то, что я открыл, но там мои предки, мой предок, он такой же, как я, и мысли у меня такие же, я только сейчас достиг его мыслей, вот в чем вопрос, а тут эти новые томительные образы. Мне нет покоя, понимаешь я не могу так.
— Ты убьешь себя…
— Возможно, но смерти я уже не боюсь. Но так я тоже жить не могу. Что же, я буду жить, чтобы только повториться, чтобы только отразить то, что уже отразилось?
Он почему-то сказал «отразилось».
— Нет, я так не могу, — сказал он.
Он действительно так не мог, и то, что он вспомнил о Сполеве-Майкове, было правдой. Он всегда хотел быть чем-то совершенно новым — она знала это — он всегда хотел создать нечто абсолютно новое, и был весь в этом, а сейчас он боялся повторения, боялся напрасной жизни. Она раньше чувствовала это, сейчас уже понимала. Он должен был идти дальше. Только куда? Вот был вопрос. И Майков задавал его же себе, он чувствовал, что не может без Бога, без того, открытого им и предками его Бога, который вселил в него надежду, но он чувствовал также, что не может жить простой верой. Он должен был знать этого Бога в лицо.
Такое вот дерзкое желание родилось во Владимире Глебовиче в тот таинственный момент, когда мир представлялся для него точкой, безликой, не имеющей времени и лишенной всего того, что есть в мире. Когда ему казалось, что он, а именно Владимир Глебович Майков, располагает сведениями, что мир должен быть совершенно иным, не просто иметь иной вид а быть устроенным по иным принципам, по принципам новым, как он уже говорил, антиподическим. То есть не комбинированным, а совершенно новым. Это желание было в нашем герое отчетливо и непобедимо. Оно было новой частью его Я. У этого мира не должно быть ни высоты, ни ширины, ни времени, ни добра, ни зла, а должно было быть нечто совершенно иное. Что? Майков пока не знал. Ему предстояло это узнать. И он хотел это узнать.
В этом была его неожиданно нагрянувшая цель.
Он должен был все же выявить свою новизну.
Новизну своего Я.
Которое не должно было иметь ничего общего с другими Я.
Это была его задача.
Новая задача, которую он поставил перед собой.
Они вернулись в Москву и расстались. И долго потом он вспоминал тот хоровод берез, тот лес и ее глаза, зеленые, как трава, и сливающиеся с ней, как окна в бездну травы, и ее улыбку, и всю ее, которая лежала на нем, как печать.
На следующий день Владимир Глебович исчез.
Она его искала.
Но он исчез, казалось, бесследно.
После последней своей встречи с Катей Майков неделю жил на даче и работал. Он находился в том неопределенном и смутном состоянии духа, в котором он часто был во время своего «абстрактного периода». Только смутность и неопределенность были иные.
Знакомство с родословной сильнейшим образом поразило его тем именно, что, как он и говорил Екатерине Ивановне, он жизнью своей как бы повторял растянутые и размазанные по времени чужие жизни, которые уже случились и которые во многом пережили те же этапы в своем развитии, что и Майков.
И вера его, та вера, за которую он благодарил Бога, неожиданно стала тяготить его.
Он думал, что она — открытие. Что она нечто совершенно и абсолютно новое, а оказалось-то, что она совсем не то, что она была уже, и те же мысли, те же чувства посещали кого-то давно, пятьсот или четыреста лет назад, и растворились в бездне мыслей и чувств, которые пронесли с собой за эти столетия люди, почти что без следа.
И еще: в кого он верил, что это был за Бог, где он был, как он управлял миром, как достигал этого мирового совершенства и мировой гармонии — эти мучительные вопросы нахлынули на него. Он думал, что, открыв Бога, он остановится и будет жить в тиши и ясности, но вышло-то совершенно противоположное: не только тиши и ясности не оказалось, но, наоборот — мучительность жизни еще более обрушилась на него. Мучительность и неопределенность.
Ему снова стало страшно жить, и он понял, что не выбрал еще до конца своего пути. Что выбор-то еще впереди.
Решение пришло неожиданно.
Владимир Глебович решил пойти в монастырь.
То ли на это натолкнуло его чтение биографий его предков.
То ли другие обстоятельства и, в частности, вопросы о том, что есть его вера и как можно жить с ней дальше, но только Владимир Глебович твердо решил поселиться в монастыре навсегда, чтобы в тишине, вдалеке от города, отдать себя тому делу, которому он отдал себя на самом деле давно — делу поисков смысла бытия, смысла жизни, поисков себя в себе, поисков своего подлинного и не найденного еще им до конца пути.
Про живопись он уже не думал.
