Если понадобилось бы, он мог бросить и живопись. Он понял, что сейчас, а может, и навсегда, живопись для него не главное, что есть-то вещи более главные, более мучительные и значимые, чем его живопись.
Приняв решение, Майков стал искать, в какой монастырь ему пойти. Так как действующих монастырей по всей стране было мало, то и выбор был невелик, и Майков выбрал, по совету Лавана, которого посвятил в свое решение, один древний северный монастырь, как раз тот, который, как сказал ему Павел Николаевич, основал его далекий предок, тот самый Сполев-Майков, с прочтения книги которого и начал Майков знакомство со своим родом.
Владимира Глебовича поразило то, что Лаван отнесся к его решению совершенно спокойно и естественно. Он не стал его отговаривать, когда Майков стал ему говорить, что уходит туда на всю свою жизнь и что там останется, и прочее.
Что же, сходите, посмотрите — как бы говорил он — это, по крайней мере, любопытно, скоро их вообще может не остаться, этих монастырей.
Так Майков и выбрал тот далекий, северный, не очень богатый, но знаменитый монастырь, в котором когда-то проживал его предок и в котором, по словам Лавана, Майкова должны были принять, потому что человека, просто решившего пойти в монастырь, не всюду и примут. Нужны были рекомендации, а Майкову рекомендаций получить было не от кого.
И вот Владимир Глебович собрал кое-какие пожитки, уложил их в чемодан и погрузился в поезд, который унес его в те далекие северные края, где в глуши и лесах расположился тот самый, знаменитый когда-то на всю Россию монастырь. Знаменитый необычностью своей, так называемым общежительным уставом и еще какими-то особенными таинствами, которые якобы в нем совершались и которые позволяли проникнуть с необыкновенною глубиною в суть веры и в существо Бога. Но все это, понятно, были неопределенные слухи, которым не было подтверждения, а сами монахи утверждали, что они просто верят, что нет у них в стенах обители никаких особенных секретов, а что, дескать, весь секрет заключается в том, что они соблюдают общежительный устав и подлинно верят в единого и неделимого православного Бога нашего. И все. Вот и разбирайтесь.
Монастырь был необычен, и необычность эта требует своего описания, чтобы можно было представить, куда же Владимир Глебович направлялся и где он решил прожить всю оставшуюся ему жизнь.
Монастырь находился вдалеке от жилья. Он находился в этом далеке раньше, когда его основывал знаменитый старец. Но и теперь северные земли, к счастью, не так освоены, и монастырь и теперь находится в заметном отдалении от городов и сел, в неких лесных дебрях, окруженный прекрасными сосновыми и еловыми лесами, болотами и множеством озер и небольших речушек, почти ручейков, которые зачастую соединяли эти озера и назывались у местных жителей протоками.
От железнодорожной станции, небольшой и даже захолустной, к монастырю вела одна-единственная грунтовая дорога, по которой никакие автобусы не ходили, за исключением специальной монастырской машины, которая раз в неделю выезжала на станцию забрать странников и убогих, которые еще в некотором количестве поступали в обитель, с одной стороны, для того, чтобы молиться, с другой — чтобы излечиться, поскольку монастырь славился именно своими целителями, которые, как говорили местные жители, могли излечить «от всякой болезни».
От станции до монастыря было километров девяносто, и машина проделывала их за три часа, все далее и далее углубляясь в непроходимые леса и болота, проезжая мимо множества озер и речушек, в которых отражались леса, холмы и ясное весеннее небо.
Леса и воды были радостью души — так говорило старинное русское поверье.
Так тут оно и было.
Огромные нескончаемые леса тянулись на тысячи километров во все стороны, изредка прерываемые какой-нибудь деревушкой, дорогой или же полем, и тянулись они и тянулись все дальше и дальше.
И падали отражения этих лесов в неколышимые воды, как в зеркала. И от того леса будто множились, становились краше, значительнее и тише.
Тишина вод передавалась им.
Они рождали покой и то истинное состояние души, когда она живет собой.
Сам монастырь, расположенный в покойном этом месте, отличался необычностью своего положения.
Это был тот редкий, а может быть, единственный на Руси монастырь, который стоял не на холме, не на равнине, а в овраге, по дну которого протекал бурный ручей, соединяющий собой два озера.
Стены монастыря стекали с берегов оврага и встречались внизу углом. В стенах же были сделаны специальные арки, сквозь которые свободно протекали воды. Монастырь, таким образом, занимал овраг почти целиком, только верхняя его часть оставалась на свободе.
Белые его стены ясно и ярко белели на фоне изумрудной, свежей, только что проснувшейся весенней зелени.
Стены эти были с несколькими башнями. По одной на каждом углу и у мест входа и выхода ручья и также с башней у главного монастырского входа. Она нависла над ним, словно наблюдая за тем, кто входит за эти белоснежные стены.
