Стены имели деревянные крыши. На переходах по крышам сушилось бельишко монахов. И то, что оно сушится, словно бы наполняло монастырь жизнью, хотя Майков еще не видел его внутреннего убранства, но жизнь, свежая и живая — не та, что в умерших музейных церквах — чувствовалась ему в монастырских пределах. Покойная, исцеляющая от боли в душе жизнь.
За воротами же обители открывалось полное благолепие.
Несколько белых, с золотыми главами церквей и маленькая, расположившаяся у огромной сосны часовенка с голубой главкой были чудесны.
Золото куполов сверкало на весеннем солнце свежестью и жизнью. Сами церкви словно слились с зеленью, не нарушая видом своим и размерами прекрасного ландшафта. Одна из них, видимо, самая древняя, стояла на верху оврага, там, где склон его уже почти кончался, переходя в густой лес. Она была одноглавой, приземистой, вросшей в землю, как крепкий белый грибок, и всеми своими неправильными формами словно бы подчеркивала, что она также живая, а не из мертвого каменного материала. Около нее стояла такая же приземистая звонница с множеством колоколов и колокольцев, веревки от которых нистекали к зеленой траве и были привязаны к большому бревну, вбитому в землю.
Другая церковь словно сбегала чуть вниз. Она была побольше и покраше. У нее было целых двенадцать куполов, золотых, голубых, а также крытых щепой, и то, что они были крыты щепой, создавало неповторимость ее и делало ее словно бы домашней — уютной и тихой. Позже именно эта церковь стала любимой церковью Владимира Глебовича.
Именно здесь он одно время любил так усердно молиться, что удивлял своим рвением строгую общежительную монастырскую братию.
Третья же церковь была совсем внизу оврага, и к ней вела дорога, которая начиналась у входа, и широко и извилисто петляя, спускалась вниз, к речке.
Именно тут, на большой площади, в центре которой была большая, усаженная всевозможными цветами клумба, стояла эта третья церковь, самая большая, с огромным золотым куполом, самая нарядная и, видимо, самая почитаемая и главная тут. Сама она была велика, но, так же, как и другие церковки, не была излишня, то есть не было ощущения, что она что-то нарушает тут, в этом искусно созданном природой овраге. Скорее, наоборот — она дополняла видом своим природу, сливалась с ней, словно мастера, строившие ее, знали некий общий для живого и неживого закон и смогли применить его. И соединить живое и неживое в некоей общей для них обоих точке, той таинственной точке, которая и до сей поры ускользала и продолжает ускользать от человека.
Эта третья церковь стояла на противоположном от Майкова берегу реки, через которую именно на монастырской площади был перекинут мост некрашеного серого дерева.
Тело ее заметно уже углубилось в землю, местами метра на два, а то и более, это было видно по окнам, которые иные были почти вровень с травой и одуванчиками, заглядывавшими сквозь решетки, и то, что были одуванчики, и то, что окна были так близко к земле, как ни странно, придавало церковному зданию жизни и облагораживало его.
Церковь была той прямоугольной, изысканно простой формы, которая была еще на Руси в пятнадцатом веке, а именно тогда ее строили. И эта форма как нельзя лучше выражала настроение ее строителя. Простое настроение радости и благодарения за жизнь. Центральный купол ее был велик и округл, остальные же четыре купола — маленькие и милые.
Рядом с ней, словно в отдельности и, видимо, позже по времени, была построена колоколенка, небольшая, деревянная, она соединялась со зданием церкви деревянным же, крытым переходом, по которому можно было перейти в здание колокольни. Колокольня остро уходила вверх своей длинной крышей, на которой была совсем маленькая главка с крестом, находившимся на уровне верхушек самых высоких сосен.
Позже Майков любил забираться на эту колокольню, чтобы смотреть с нее на леса и поля, а также на весь монастырь, который весь раскрывался оттуда.
За церковью, выше по течению реки стояло белое же с деревянной крышей здание трапезной, соединенное деревянным переходом с кельями, расположенными в длинном приземистом здании с узкими окнами.
Оба эти здания были расположены по разные стороны речки, и переход был перекинут прямо над ней. Так что для того, чтобы перейти из одного здания в другое, нужно было пройти над бегущей внизу стремительной весенней водой.
Весь в целом монастырь представлял собой сказочное зрелище.
Напоенный светом.
Сияющий куполами и белоснежностью церквей, украшенный множеством цветов он, словно сказочный город, возникал перед человеком из зелени вековых лесов.
Нужно еще сказать, что вокруг самого монастыря не было ни елей, ни сосен, тут были одни нежные белые березы, которые перекликались белыми телами своими с белыми стенами. И церквами.
И напоминали Майкову тот недавний весенний такой же привольный и такой языческий в привольности и необузданности своей лес, в котором они были с Екатериной Ивановной.
Церкви словно сбегали к журчащей воде.
Пели птицы, и их пение сливалось с шумом воды.
