Блестело немыслимо золото. Чистое, оно отражало в себе небо, и голубой свет его сливался со светом солнца.
Наверху, за церквами, был огромный сад, который уже зацветал. Неприхотливо разбросанные яблони, толстыми стволами своими вросшие в землю, напоминали такие же, вросшие в землю, живые тела церквей и часовен.
По саду, неприхотливо петляя, шла огромная аллея, с обеих сторон усаженная кустами смородины, которая добавляла своего духа к аромату весеннего сада.
Кругом был образцовый порядок и чистота. Чуть выше трапезной была запруда, и озеро чистой, проточной воды было окружено старыми толстыми ветлами.
Все это открывалось вдруг. Сразу. Глаз же, еще не разобравшись в деталях, сообщал сердцу, что все это прекрасно, что все это как музыка, что во всем этом есть правда и настоящая, истинная, правдивая, проверенная не десятком лет, а тысячелетиями, неподдельная, могучая, сильная жизнь.
Как живой цветок, он лежал в лесах.
Майков входил в ворота в тот самый час, когда на верхней звоннице звонили к обеду.
Колокол ударил нежно и грустно, один, другой, третий раз. Ударил и оборвал.
Из кухни доносился неповторимый запах монастырского хлеба.
Он сливался с ароматом цветов, трав и добавлял этому живому уголку неповторимой прелести домашнего, не казенного уюта.
Все здесь, казалось, дышало уютом и радостью.
И не радоваться, не жить тут в этой правильной, вечной радости нельзя было.
Не было тут ничего возвышающегося над человеком, ничего холодного.
Теплый добрый Бог присутствовал тут во всем. Он был рядом. И каждое строение, каждая деталь, всякий умысел жизни говорили, подчеркивали это.
И Майков тотчас, как человек художественный и впечатлительный, пропитался этим умиротворяющим, добрым настроением.
И вместе со всем блеском и прекрасностью была в этом монастыре какая-то чарующая тайна. Таинственными казались Майкову белые церкви, таинственным казался и мостик, и старинная часовенка, и мощенная булыжником аккуратная дорожка, которая уводила куда-то вверх по склону, и звонницы, и сама речка, шумевшая внизу оврага.
Эту таинственность усугубляло, очевидно, то, что монастырь этот, как уже знал Майков от Лавана, был не совсем обычным, то есть в нем ничего не было особенного, поскольку аналогичные монастыри встречались, да только редко.
Дело было в том, что в склонах оврага, где-то глубоко под землей, под монастырем, под церквами и стенами, и даже за стенами, были сооружены в огромном множестве подземные ходы, некие катакомбы и пещерные церкви. Сколько их было, никто не знал, но говорили, что великое множество и что точно никому неизвестно, даже монастырским старожилам, что будто есть где-то старинная карта, на которой отражена сеть этих ходов, но и та будто не полна, потому что есть ходы совершенно секретные и такие узкие и извилистые, что без знающего провожатого там и не пройти, и будто есть не только ходы, но и галереи, но и целые подземные церкви, и не только церкви, но и кладбища, где захоронены либо известнейшие монахи из этого и соседних монастырей, когда те еще были, или известные вкладчики, которые жертвовали свои состояния на монастырские нужды. Эти кладбища были в особых глубоких местах, и над каждой могилой была плита из обожженной глины, и на плите было написано по-славянски, кто и когда тут захоронен.
По-видимому, и монастырь был основан тут, в этом глубоком овраге, именно потому, что овраг лежал на песчанике — особом мягком камне, в котором не было подземных вод и в котором можно было с необыкновенной легкостью прорывать эти ходы. Кроме того, камень был сух, и в толще его постоянно была одна и та же температура и влажность.
Более того, сами эти катакомбы напоминали монахам о том далеком времени первого христианства, когда гонимые христиане селились в таких же убежищах. Это придавало подземным монастырским поселениям особенную притягательность и святость.
Считалось, что в ходах можно излечиться от различных болезней, считалось, что там особенно хороша ночная молитва, считалось, что сами подземелья обладают чудесной силой и что многие покойники, захороненные там, сохранялись в целости полные столетия, что этой же самой силой и объяснялось.
Словом, много тайн, ужасов и притягательностей хранили песчаные церкви и галереи.
Кроме того, об этом Майков узнал от одного странника-старика с холщовой котомкой, с которым он ехал в автобусе: где-то уже в совершенно подземных глубинах, на неимоверной глубине, в секретных местах жило уже много лет несколько схимников. Людей, совершенно отрекшихся от мира, перешедших на единый хлеб и воду, не видящих света, живущих даже без свечей и постоянно всю жизнь свою проводящих в неустанной и жаркой молитве.
И будто был среди этих схимников один, достигший особенных высот духа и святости.
Вот таким был этот необычный монастырь.
Таким увидел его Майков, когда входил в главные ворота.
Звонили к обеду.
Пахло монастырским хлебом.
Журчала светлая вода.
Какой-то маленький и быстрый монашек в черной рясе, стоптанных рыжих сапогах проворно выходил из часовни.
