Послушник на хозяйственном дворе рубил дрова. Несколько старых, степенных монахов шли по дорожке из церкви к трапезной. Они шли мерно, опустив головы, и каждым шагом словно бы подчеркивая размеренность и покойность этой новой для Владимира Глебовича жизни, в которую он сейчас собирался устремиться.
Благолепие было кругом.
Таинственное и прекрасное.
Покой и тишина царили в обители. Тот покой и та тишина, которых так ждал Владимир Глебович и которые были ему так сейчас нужны для того, чтобы распутать себя, чтобы присмотреться к душе своей, чтобы дать себе некоторые ответы, чтобы ощутить тут поддержку и помощь, ту духовную помощь, которую он не ждал найти нигде, кроме как здесь.
Словно в другой мир приходил он.
Да так оно и было.
Так оказалось и на самом деле.
И этот новый и вместе с тем старый мир лежал перед ним в естественной своей первозданности, словно бы и не было кругом двадцатого столетия, а была давняя и вечная таинственная древность.
Владимир Глебович, пройдя некоторое расстояние по мощеной дорожке, увидел скамейку. Он постоял в нерешительности и сел на нее рядом с каким-то человеком в черном, очевидно, также монахом.
Владимир Глебович и монах, сидевший рядом с ним, долгое время сидели, стараясь так и не смотреть друг на друга. Но и тот и другой чувствовали, что сосед его хочет на него взглянуть.
Наконец Майков не выдержал и обратился к своему соседу с вопросом.
— Извините меня, — сказал он, — вы не могли бы подсказать, как я могу увидеть отца настоятеля?
— Простите, — сказал монах, — с кем я имею удовольствие беседовать?
— Извините, — сказал Майков, — я не представился. Я — Майков Владимир Глебович, я приехал сюда, чтобы по совету одного человека поступить к вам в монастырь.
— Меня зовут Петр, брат Петр или отец Петр, — сказал монах. Он посмотрел на Майкова своими добрыми и строгими глазами, и Майков сразу же почувствовал, что что-то настоящее свяжет его с этим человеком. Он увидел это тотчас, как отец Петр посмотрел на него, как он улыбнулся ему, потому что была во взгляде его такая сдержанность, мягкость и грусть, которые говорили о большом уме этого человека, и еще было что-то в глазах отца Петра, что невольно притягивало. Нечто неуловимое. Это нечто, эта некоторая особенность взгляда его серых, пристальных, добрых глаз, словно бы показывало, что этот человек в черном знает нечто такое, ради чего и пришел сюда Владимир Глебович, и что он может поделиться этим знанием. Это было некое тихое, грустное знание души, которое светилось не только в серых глазах его, но и в словах, произносимых им размеренно и мягко, с той приятной ровностью души, от которой самому на душе становилось ровно, покойно, словом, так, как того в последнее время только и хотелось Майкову. Будто была достигнута в отце Петре та трудная гармония человеческих противоречий, та окончательная, несокрушимая победа добра, которая дается только долгой работой над собой и подлинной верой.
— Так вы, молодой человек, решили поступить в нашу обитель? — спросил он.
— Да.
— Решили бесповоротно?
— Да.
Отец Петр пристально посмотрел Майкову в глаза.
Взгляд этот длился недолго. Петр отвел глаза, и некоторое время они сидели молча.
Они словно бы еще что-то поняли.
Они словно бы еще немного сблизились. Это была та встреча, которая часто случалась с Майковым, когда он прибывал в новое для него место. Он часто встречался с нужным ему человеком сразу, и ему казалось, что и потом будут такие же интересные и прекрасные люди, но он ошибался — первая встреча оказывалась той единственной встречей, которая и сводила его с человеком, с которым он позже становился близок. Так получилось и тут, в монастыре.
Этот человек был позже, во время всего пребывания Майкова в монастыре, вернейшим его спутником и другом. Но это случилось потом. А пока они сидели на лавке под тенью сосны. И оба наслаждались видом монастыря и возухом, пропитанным запахом хвои и тем непередаваемо прекрасным запахом лесных лугов, которые только-только зацветали и аромат с которых доносился ветром из дальних лесов.
Отец Петр иногда внимательно посматривал на Майкова и чему-то улыбался. Его, казалось, совершенно не удивляло, что такой еще молодой человек решил постричься в монахи. Это, наоборот, казалось ему делом совершенно обыденным и естественным, казалось даже, что, на его взгляд, было бы странным, если бы человек избрал другой путь. И эта уверенность в правильности пути, которая была заметна в Петре, нравилась Владимиру Глебовичу.
— Ваша фамилия Майков? — спросил монах. — Я не ослышался?
— Нет, совершенно правильно.
— Не из тех ли вы Майковых, я имею в виду известных Майковых?
— Из тех.
— Я почему-то думал, что ваша фамилия пресеклась лет пятьдесят назад.
— Как видите, нет, не пресеклась.
— Это удивительно, и это, молодой человек, прекрасно. Я очень рад, что вы пришли к нам, я убежден, что пришли вы не случайно, и я особенно рад, что вы выбрали именно нашу обитель, хотя и не много есть из чего выбирать, но все же… Так вы хотели видеть отца настоятеля?
