Глаза и смотрели, и не смотрели. Руки его были распахнуты и словно бы обнимали этот мир. Он был бесстрастен и напоен той воздушной, неистовой духовной страстью, которой была напоена тут вся живопись. И кроме кубов и треугольников, кроме этой абстракции и слепленного из нее лика, ничего не было на потолке трапезной. И это поражало.
Потому что не было в этом обычной церковной или монастырской святости, наоборот, был полет души, полет яростный, безграничный, и была страшная вера этой души в самое себя и в право быть самой собой. Вот что было в этой картине.
Образ словно парил среди воздушных кубов, и свет, наполняющий трапезную из множества цветных голубоватых оконцев, подчеркивал это впечатление. Он словно разрезал воздух на кубики и треугольники своими лучами и придавал картине объем, так что казалось, что сама живопись распространяется дальше в воздухе и повисает в нем, продолжая собой образы художника.
Но самое главное, что поразило Майкова, так это то, что в центре фигуры человека на потолке, там, где он сложил руки, на уровне груди изливался ровный розовато-голубой свет, и казалось, что именно он и смешивается с солнечным светом, сливается с ним, единый, ясный и видимый, уже подлинно живой свет.
Впечатление было поразительное.
Майков наблюдал трапезную всего несколько секунд, и все эти мысли и ощущения родились в нем почти мгновенно. И только позже он сумел разобраться в них.
Это было самое сильное впечатление его первого монастырского дня.
Обед уже принесли.
Человек пятьдесят монахов в черных рясах сидели за длинными некрашеными дощатыми столами и читали молитву, вторя словам высокого худого человека, который стоял во главе стола.
Отец Петр и Владимир Глебович застыли в полупоклоне у двери.
Отец Петр ждал чего-то.
Молитва уже подошла к концу, и тут они сели за стол. Никто из монахов не выказал своего удивления тем, что с ними обедает мирянин.
Надо сказать, что Владимир Глебович почувствовал себя в этой обстановке вдруг так, как будто он все время, то есть всю жизнь свою находился в монастырях. Никакой неловкости, никакой неестественности он не ощущал. Он сразу как бы был принят в тело братства, и случилось это естественно и просто, так просто, что он даже и не предполагал, что так оно может произойти.
Он ел постные щи, ел вкусную, ароматную кашу с маслом и пышный, воздушный монастырский хлеб. Он ел так, будто всю жизнь он только и ел эту кашу и этот хлеб.
Ему стало покойно и радостно на душе.
Он испытал то радостное чувство вдохновения и своего всесилия, которое словно бы говорило ему, что он все может, и что все задуманное им исполнится просто и легко.
Иными словами — он снова ощутил тот долгожданный покой и то вдохновение, которые всякий раз посещали его, когда он делал то, что считал нужным, то, что велела ему какая-то та главная часть души его, которой он и не осознавал, но которая приказывала ему, и исполнение приказаний которой почему-то давало ему такую радость и вдохновение, словно бы его собственное Я и было не главным в нем, а было нечто более значительное, чем Я.
После обеда монахи встали из-за столов и тихо разошлись. Майков вместе с отцом Петром вышел на воздух, но не в собственно монастырский двор, куда он вошел недавно через главные ворота, а во внутренний двор, отгороженный от монастырского двора невысоким выбеленным каменным забором, который, словно маленькая крепостная стена, пересекал всю монастырскую территорию, то поднимаясь на холмиках среди кустов бузины и ветел, то опускаясь и скрываясь из глаз.
За забором находился сад. Его Майков и видел с противоположного склона оврага. Сюда вышли они. По длинной аллее, обсаженной с обеих сторон кустами смородины, прогуливались после трапезы иные из монахов.
Под огромной сосной, обнявшей корнями рыжий кусок гранита, сидел какой то сухонький старичок с востреньким личиком и жидкой бородкой. Он читал книгу в кожаном переплете. Увидев Владимира Глебовича и Петра, он оторвался от книги и посмотрел на них.
— Доброго вам здоровья, брат Никодим, — сказал Петр.
— И вам сего желаю, — сказал тот. — Присаживайтесь. — Он заложил книгу длинной кожаной закладкой.
Они сели.
— Издалека будете? — спросил Никодим Майкова, несколько вскидывая острое свое лицо.
— Владимир Глебович Майков только что из Москвы, — ответил за Майкова брат Петр.
— Вот оно как? Большая честь для нас. Так, значит, вы — Майков?
— Да.
— Очень, очень приятно, — сказал отец Никодим. — Большая, большая честь. Из тех самых?
— Да, из тех…
— Вот оно что. Благостная весть, благостная, брат Петр, как вы считаете?
— Я такого же мнения, — сказал Петр.
— Отец настоятель будет чрезвычайно рад, чрезвычайно.
— А не видели вы отца настоятеля? — спросил брат Петр.
— Как же, как же — видел, видел, он в часовню прошел. Только что.
— Вот оно что?..
— Да, да…
— А вы тут отдыхаете? — спросил Майков Никодима.
— Тружусь, сын мой, читаю вот отца церкви нашей Василия Великого. Творения. Занимательное чтение.
— Отец Никодим, — сказал брат Петр, — великий знаток патрологии.
