— Да? — сказал Майков, чувствуя, что разговор уже забирается в некие дебри, состоящие из совершенно неизвестных ему, но притягательных таинственных явлений.
— Так вы, значит, из тех Майковых будете? — снова спросил брат Никодим.
— Да, из тех, я вот и книгу привез вам, то есть монастырю в подарок. — Майков достал из своего мешка книгу, которую дал ему с собой Лаван перед отъездом именно с целью передать ее в дар монастырю.
Отец Никодим бережно, как ребенка, взял рукопись. Он нежно открыл обложку и замер в видимом восхищении, рассматривая манускрипт.
— Общежительный устав отца нашего, — прошептал он с тихим восторгом. — Древняя книга. Может быть, и пятнадцатого столетия. Какой дар, Владимир Глебович, какой дар, отец настоятель несказанно будет рад, несказанно.
— Возможно, и самим Майковым написана, — не удержался Владимир Глебович и привел предположение Лавана, что книга может быть подлинником того устава и тем самым уже иметь вовсе неоценимую значимость.
— Да, да, нельзя исключать, — сказал брат Петр.
— Так вы к нам в гости? — спросил Никодим.
— Да нет, — сказал Майков.
— Владимир Глебович, — пояснил Петр, — намеревается у нас постричься…
— Это намерение ваше, я вижу, серьезно, — Никодим всматривался в Майкова, — вижу, что серьезно, не буду спрашивать и почему, не мое это дело. Очень, очень одобряю. Вы молодой еще человек, спасете тут душу от мира, от современного мира, вы посмотрите, что же в миру-то творится? Какие ужасы. Страсти. Никого не щадят, ни стариков, ни детей малых, и разврат, подлинный разврат, еще со времен вавилонских не видала земля такого разврата! «Воистину блажен, кто в Господе стал свободен от всего земного в этой суетной жизни и возлюбил единого блаженного и милосердного Бога» — так глаголет отец наш Ефрем Сирин. Воистину блажен, сын мой, — обратился он к Владимиру Глебовичу, и от цитаты глаза его засветились тем благочестивым восторгом, который при позднейшем общении замечал у него Майков и который, видимо, был наихарактернейшей чертой его личности.
— Двойная радость будет нашей обители, — продолжил брат Никодим. — Первая радость — что вернулся к нам устав наш, и вторая радость в том, что вернулся он, по-видимости всей, не случайно, а с посланным, с Майковым. С вами тут великое знамение. Обрадуется паства наша и возблагодарит Бога, потому что знак в этом есть, знак воскрешения веры. И молодежь приидет к нам, воистину приидет! Да, возблагодарим Бога! — брат Никодим впадал уже в некую, видимо свойственную ему, восторженную неистовость.
Владимир же Глебович стал находить совершенно неожиданную прелесть и в звуках этих древних текстов, которые с великой ловкостью цитировал Никодим, и в самом виде этих людей, и в их жизненной направленности, той направленности сосредоточенности и единства, к которой он был сейчас склонен.
Что-то родное, словно уже испытанное, но забытое, почудилось ему во всем облике этого древнего монастыря. И ему казалось, что он видел уже эти прекрасные, блистающие золотом соборы и вдыхал весенний воздух северной земли.
И та картина, которая поразила его в обители, которая не казалась ему старой и древней, а казалась даже самой современной и даже опережающей самою современность, словно бы распространила обаяние свое на весь монастырский мир, словно бы мир этот был пронизан каким-то значительным, несказанным светом, распространяющимся повсеместно, и словно слеплен он был из этих воздушных, голубых, покоряющих новое для себя пространство, нездешних и увлекательнейших фигур. Той абстрактной росписи, которая также оказалась ему близка и так взволновала, казалось бы отживший уже пласт его духа.
Это был тот редкий случай, когда предвкушаемое, мечтаемое и действительность, то есть мечта о монастыре и сама реальность монастыря, казались ему так близки, так совпадающи, что даже становилось страшно от возможности такого совпадения.
— Предчувствую ваши восторги, — сказал брат Никодим, — очень предчувствую, я также был в вашем возрасте, может быть, несколько постарше, когда решил свою жизнь посвятить Богу. И так же, как и вас — он словно читал его мысли — меня поразила красота обители и благолепие, и торжественность. Словно оказались вы в ином, мысленном мире, и этот мир обнял вас любовью своею. А позже, когда я узрел тайны устава жизни нашей, жизни общежительной, как вы, наверное, знаете уже, поскольку вы читали эту великую книгу, — он указал на том, привезенный Майковым, — то восторги мои приумножились, и понял я, что совершил самый счастливый выбор в жизни своей. Тот выбор, о котором не жалеешь уже более никогда, но который делает жизнь твою единственно правильной и подлинно значительной и ясной. Помню я тот день и завидую сейчас вам, молодой человек, вся жизнь у вас впереди и полна она новой жизни. Окна вечности откроются перед вами, и возблагодарите вы Бога за посланное вам откровение, и укрепитесь в вере, чувствуете ли вы сейчас в себе сильную, неколебимую веру?
— Да, чувствую, — сказал Майков, не колеблясь.
